Не имея гениальной прозорливости Соловьевой, обладавшей даром сообщать вести о событиях еще накануне их происшествия, он обладал даром потешать город и весьма немаловажной статьей для него являлось улавливанье Клавдии Алексеевны и уличенье ее во лжи. Эта неисчерпаемая статья необыкновенно радовала рязанских обывателей, и даровые представления, устраивать которые Званцев был великий мастер, доставляли ему, владельцу трех крепостных душ, не только безбедное, но и приятное существование.

— А ну-ка, как нынче погрызутся Арефа с Клавдинькой? — говаривали обыватели, собираясь на какую-нибудь вечеринку и уже заранее испытывая удовольствие.

Как человек сметливый и в строительных делах более сведущий, Званцев, как только окинул заплывшими жиром глазками груду навезенного материала, сразу сообразил, что забор тут ни при чем и что Пентауровым затеяно что-то другое.

Сердце взыграло у него при мысли о предстоящем посрамлении Соловьевой и, улыбаясь и причмокивая, он поспешил в лавку купца Хлебодарова, в которой, как ему было известно, забирал разную бакалею приказчик Пентаурова.

Лавка Хлебодарова находилась неподалеку, на углу той же улицы, и почиталась в Рязани самой лучшей; позади лавки имелась просторная комната, куда допускались только избранные посетители и где, под видом «пробы» вновь полученных вин, происходили веселые попойки и легкие кутежи преимущественно офицеров квартировавшего в Рязани гусарского Белоцерковского полка и сливок мужской части общества.

Михайло Хлебодаров у них известен был под шутливым прозвищем «мосье Мишу», данным ему кем-то из гусаров.

Для более серьезных кутежей служила гостиница, занимавшая весь верх над лавкою и примыкавшими к ней складами того же владельца.

Хлебодаров — огромный, грузный человек, с умным, но непомерно раздутым лицом, словно весь налитой растопленным жиром, колыхавшимся под кафтаном, был в лавке и беседовал с двумя какими-то чуйками [2] , когда в нее, с видом приятно прогуливающегося человека, со шляпою на боку, чуть повихливая бедрами, мурлыкая и помахивая палкою, вошел Званцев. Чуйки почтительно отступили в стороны.

— Здравствуй, Михайло Дмитрич! — небрежно бросил он, подходя к прилавку.

Голос у него оказался визгливым и совершенно бабьим.

— Доброго вам здоровьица-с!… — ответил тот, слегка наклонив голову с начавшею просвечивать лысиной.

— Как живешь-можешь? — покровительственно продолжал Званцев, делая вид, что рассматривает разные сласти, выставленные в открытых ящиках.

— Терпит Бог — помаленьку-с… Что вашей милости требуется-с?

— Да… вот так… а свежее шампанское получил? — словно вдруг вспомнил гость.

Легкий лукавый огонек мелькнул на миг в темных глазах Хлебодарова.

— Нет-с… — ответил он. — А старенького сколько угодно-с!

— Ну, мне оно не нравится; я такого не пью. Вот когда придет новое, тогда возьму дюжинку. Кстати: что это Пентауров — строиться никак затеял?

— Выходит, что так-с.

Званцев насторожился.

— Чего же это он так? — сказал он, пробуя миндаль из мешка. — Хороший миндаль, а почем?

— Сорок копеечек фунтик.

— На серебро? — ужаснулся Званцев. — Разорить ты нас всех, Михайло Дмитрич, хочешь! Дом, что ли, он себе новый строить вздумал?

— Вроде как бы дом…

— А это почем? — Званцев запустил горсть в другой мешок. — Вкусная шептала [3] ! Так что же такое вроде дома может быть — конюшня?

— Те-а-тр-с… — внушительно выговорил Хлебодаров.

У Званцева из открывшегося рта чуть не вывалилась только что засунутая в него крупная шептала.

— Театр? — как эхо, совсем фистулой [4] визгнул он в изумлении.

— Да-с. Приказчик их, пентауровский, сам мне сказывал!

— Вот это так пуля! — все еще не придя в себя, протянул Званцев. — Да что же в этом театре делать будут?

Купец развел похожими на подушки руками.

— А уж этого не знаем-с: их на то воля. Представлять, надо быть, станут, как на Москве, слыхать, представляют!

Званцев озабоченно поправил шляпу на голове и принялся застегивать пуговицы своего серого сюртука; новость оказалась настолько поразительной, что разносить ее будничным образом не подобало.

— Однако заболтался я тут с тобой… некогда мне! — проверещал он. — Ну, прощай, Михайло Дмитрич!

Званцев с достоинством вышел из лавки, но минуту спустя опять заторопился и чуть не бегом пустился по улице.

— Голосок-то как у свинки! — соболезнующе проронила одна из чуек, проводив его глазами.

— Богатый, надо быть, барин? — поинтересовалась другая. — На много, чать, берет у тебя, Михал Митрич?

Хлебодаров усмехнулся и провел ладонью по реденькой, но длинной бороде своей.

— На рупь в год! — проронил он в ответ. — А наверещит, как с настоящими господами придет, — сразу на сто!