— Почто хватаете? — спросил Тихомир. — Ужель обидели кого? Или сотворили что непотребное?

— Иди, волхв, — толкнул его дружинник копьем. — Ужель не знаешь, что нельзя волхоньем заниматься. Грех это тяжкий, за него и ответите.

— Ты не по слову скажи, а по сердцу, — снова молвил Бажен. — Ужель мы поганое что-то сотворили? Мы никого не убили, наоборот новому человеку в мир придти помогли.

— Бабы без вас рожали, и будут рожать, — буркнул дружинник. — А ежели не могут, то на то воля божья, а вы против нее идете, за это князь наказывать велел. Сожгут вас на дворе архиерея, уже и дрова готовят.

— Ты подожди, страж, — молвил снова Бажен. — Если мы перед вашим богом виноваты, так пусть он сам нас накажет, вы то чего нас бьете.

— Князь сказал, что богу помогать надо, — ответил дружинник. — И это нам зачтется, когда наверх придем.

— Не зачтется, обман это, — снова произнес Бажен. — Как же может зачесться грех. Вам же бог ваш убивать и бить запретил.

— За дела наши князь с архиереем ответит, — буркнул дружинник, наливаясь злобой. — Мы люди малые, нам что скажут, то и делаем.

— Коли помогли родиться человеку, что ж в том плохого? — спросил Тихомир. Бажен угрюмо замолчал, готовясь к уходу. На смерть пришли, знали же. А не придти не могли, мир стал бы другим. Другой путь, другой итог. А куда деваться? Кто-то же должен вести. Новая вера ведет в пустоту, а как быть? Отказаться? Так бедствия придут, смерть и мор. — А ежели то была жена твоя или невестка, тоже дал бы им умереть?

— Не твое дело, волхв, — пробурчал дружинник. — Лучше молчи, а то прибью.

Замолчал Буров, да и говорить дальше не стоило. Пришли. Завели их в большой двор, высоким забором огороженный. Поставили на колени перед теремом высоким, богатым, со шпилем, на котором петух торчал. Вышел на высокое крыльцо архиерей, облаченный в золотые одежды, с посохом золотым, шапкой тяжелой соболиной, золотыми нитями расписанной.

— Смотри, смотри, — толкнул в бок Бажен. — Глядь, как богато живут.

— Так чего не жить богато, если всех десятиной обложили, — буркнул Тихомир. — Волхв живет с огорода своего, нельзя ему с людей брать, а этим можно, вот и живут богато. Но сказано же, что богатые душу теряют, вот он и стоит бездушный. Сам можешь глянуть. Почти ничего не осталось, одна оболочка, а то, что внутри, давно почернело от жадности и злобы. Лихие люди веру ноне новую несут. Выгодна она им. Им да князьям.

— А за то, что волхованьем занимались, смерть на костре, потому как колдовство это черное и лютое, — ударил посохом о крыльцо архиерей. — И всегда будет так!

— Думай, что говоришь, — сглотнул нервно Бажен. — Что черного в том, что дитяти помогли родиться? Совсем разум потерял в золоте своем или не имел его совсем? Дурак что ли?

— А зачем ему ум? — вздохнул Буров, с тоской глядя на небо. Умирать то кому хочется раньше времени? — Церковникам думать не надо, у них на все про все бог новый думает. Гнилая вера, куцая, не дает развития духу светлому. А вот нам думать приходится и крепко. Мир же на Земле не заканчивается, он дальше продолжается. Там много чего есть, только эти букашки думают, что они главные в большом мире, а на самом деле мертвые они и уже давно. Нет их…

— Всех сжечь!!! — завизжал архиерей, грозно топая на крыльце и молотя посохом по челяди, нечаянно приблизившейся к нему. — Пусть горят! Всех в ад!

Быстро их привязали к столбу, вкопанному посередине, видать не впервой сжигали здесь, раз все приготовлено для смерти лютой. Уже и вязанки с заранее приготовленным хворостом поволокли от ворот, и полешки от поленницы.

— Уходить пора, — вздохнул Тихомир. — Попрощаемся, братец. Встретимся теперь уже там среди звезд.

— Негоже, владыко, отправлять живого человека в огонь! — закричал кто-то из толпы. — Они же ничего дурного не сотворили, наоборот, женщину спасли, роженицу, и ребенка вытащили на свет.

— Заступаетесь? — взвизгнул архиерей, недобро щурясь на бояр. — Видать, сами к их чародейству прибегали? Бога забыли! Сами в ад хотите? А ну как щас отлучу от церкви!!! Куда пойдете? К безбожникам? К язычникам? Столбам своим рубленным языческим молиться станете?

Бояре испугались и отступили, а Бажен усмехнулся.

— Вот видишь, как их учат? Слова вольного не дают сказать. Ну да прощай, брат. Авось встретимся там наверху.

— Знаю точно, что встретимся, — ответил Буров. — Не может быть иначе.

— Прости меня брат за мысли кручинные, — вздохнул Бажен. — Да не мог иначе, уж, больно страшно, а вдруг не получится? Хоть и знаю, что случится, а все равно дрожь бьет до жути. Ты первый иди, я за тобой. Пойду по светлому следу, авось не заплутаемся.

— Авось, — Тихомир закрыл глаза, готовясь. — Не бойся. Смерть не страшна, жизнь гораздо боле люта.

Огонь уже разгорался. Ярко горел хворост, весело потрескивая сучьями, обильно политый маслом. А наверху их ждало небо голубое, стылое, с солнышком как раз посередке.