— Ну так самое время ее матушке предъявить, — сказал Венецкий. — Да только матушка все еще на меня злится…

— А вам и не придется. Есть другой человек, который охотно исполнит сию комиссию. И вы его знаете. Это доктор Граве. Матушка ваша ему доверяет, надеется, что он и впредь будет хранить ее дамские секреты, и ежели он попросит ее, знатную особу, о милосердии…

Граф вздохнул с облегчением.

Уговорились, как держать связь: не через Граве, чтобы вымогатели случайно чего не пронюхали, а через мадам Бонно, хозяйку модной лавки. Эта мадам была такая же француженка, как Граве — немец, и точно так же происходила из крепостного сословия. В задних комнатах ее лавки был заведен целый дом свиданий, и человек в ливрее, прибежавший с записочкой, или кучер становились явлением обыкновенным.

Венецкий называл свой терем на полозьях каптаной, как в прошлом веке. Он взял туда Машу с Дуняшкой и Афанасия, пообещав при первой возможности отослать старика в подмосковную, где тот будет сыт, доволен, безопасен, и укатил.

Андрей безошибочно определил, куда протянуть руку, чтобы похлопать по плечу своего дядьку.

— Судьба мне помереть в бобылях, — сказал он.

— Ан нет, не судьба, — возразил Фофаня. — Господь каждому его кару уготовил. Вот и меня, поди, где-то ждет моя Матрена Никитишна.

— Да на черта эти бабы сдались? — философски спросил Еремей. — Смолоду оно вроде и ничего, а как поумнеешь, так и видишь — ничего в них путного нет, один визг и суета. Так-то, баринок мой разлюбезный, и нонешняя госпожа Венецкая новоявленная лет через пять будет точно так же на мужа визжать и девок по щекам бить, как твои тетушки, не к ночи будь помянуты, — о том, что тетки, не колеблясь, послали с ним племяннику пятьсот рублей, он умолчал.

А Тимошка просто вздохнул. Он успел перемолвиться словечком с Дуняшкой, успел даже ручку пожать, но их разлучили, и будет ли встреча — неведомо.

Возок миновал Каменный остров, свернув к югу, миновал Аптекарский, и тут Фофаня закричал:

— Стой, Тимошенька, стой! Сподобились, сподобились!

— Что там стряслось? — спросил Еремей, отворив дверь возка.

Фофаня, никому ничего не объясняя, соскочил на лед и побежал к темневшему впереди невнятному комочку.

Еремей прищурился, стараясь разобрать, что там такое.

— Баринок мой разлюбезный, да он умом повредился!

— Как ты догадался?

— Так на льду — то ли узел с тряпьем, то ли что похожее, а он на коленки пал и к этому самому ползет.

— Подождем, — решил Андрей. — Долго он на льду на коленках не простоит. Не до такой же степени дурак.

Андрей оказался прав — Фофаня очень скоро поднялся на ноги и замахал, призывая: езжайте сюда, дело важное!

Возок медленно подкатил к Фофане.

— Велик Господь! — возгласил Фофаня с тем отчаянным восторгом, который уже был хорошо знаком Андрею. — Призрел на мое сиротство! Послал утешение! Еремей Павлович, это ж Андрей Федорович!

Тряпичный ком пошевелился, явилось сухое лицо.

— И впрямь человек, — сообщил Еремей питомцу. — Стоит на льду в земном поклоне. И, я чай, уже давно стоит.

— Это ж молитвенник за нас, грешных, за весь Петербург молитвенник! Его молитвами город стоит! А то бы давно утоп! — продолжал восклицать Фофаня. — Святая душенька! Насквозь каждого видит!

— И что же твой молитвенник в тебе видит? — полюбопытствовал Андрей, которого стремление Фофани облобызать каждого нищенствующего безумца уже даже не развлекало.

— Грешен я и в Царствии Небесном доли не имею…

— Так прямо тебе о том сказано?

— Зачем говорить? — Фофаня достал из-за пазухи кошель, вынул монетку. — Вот — полушка. Андрей Федорович, возьми полушку, помолись за меня, убогого, — он попытался всунуть монетку в руку молитвеннику, но тот как-то очень ловко увернулся. — Вот! Вот! Не берет! — даже с каким-то отчаянным торжеством возгласил Фофаня. — Только у праведников милостыньку берет! Только у них! Только копеечку! Андрей Федорович, помолись обо мне, грешном, за всех молишься, и меня помяни, убогого Феофана…

Молитвенник поднялся. Был он мал ростом, под одеждой — худ и едва ли не невесом.

— Андрей! — позвал он. — А у меня для тебя есть царь на коне, — голос был хриплый, но совершенно не мужской.

— Баринок мой разлюбезный, да это ж юродивая! Помнишь, в полку толковали — ходит в мужском платье, велит звать себя мужским именем? — Еремей даже обрадовался, что вспомнил лицо из прошлой, столичной, гвардейской жизни питомца. — Она еще вдове майора Шенберга предрекла, что та в наводнение всего имущества лишится, так и вышло…