Балабанов побледнел. Пошлепал губами. Бледность превратилась в зеленцу.

— Я могу быть полезен, — быстро сказал он. — У меня есть информация.

— Увести, надежно запереть, — Романов отмахнулся нагайкой.

Мальчишка заплакал, начал звать маму. К брезгливому изумлению Романова, женщина даже не оглядывалась на голос сына, она что-то попыталась сказать Романову — с широкой отработанной улыбкой — и вскрикнула: дружинник со щелчком откинул штык карабина и ткнул ее в зад.

— Больно!

— У меня есть информация! — твердил Балабанов, теряя тапки, припрыгивая и с надеждой выворачивая шею. — Мы ведь договоримся?! Мы договоримся, да?! Это же деловой разговор! Мы договоримся, я не сомневаюсь!

Романов, не слушая его, подошел к слугам. Ни о ком из них Женька не сказал ничего плохого — они были просто серенькой обслугой: врач, домашняя учительница-гувернерша, повариха, шофер, уборщица… Все их преступление было в молчаливом соучастии, невозражении, непротивлении. У поварихи и шофера были дети, две маленькие девочки.

— Можете быть свободны, — сказал он. Охранявший людей дружинник пристукнул прикладом, отступил в сторону, расслабившись.

Все пятеро запереглядывались. Повариха сразу вскочила и бросилась прочь. Шофер поднялся, пояснил, пряча глаза:

— Дочери… они в шкафу спрятаны… Им там страшно…

— Иди тоже, — безразлично сказал Романов.

Шофер вздохнул, пожал плечами. Умоляюще повторил, не поднимая глаз, — уже о другом, это было понятно, хотя он и не договорил:

— Дочери…

— Иди, — поморщился Романов. Мужчина ушел, тяжело шаркая ногами.

— Мне идти некуда, — сказал врач — молодой мужчина (уборщица плакала навзрыд, учительница тоже тихо всхлипывала, пряча лицо). — Я из Подмосковья… тут платили хорошо… Если правда отпускаете — в Подмосковье никак добраться нельзя? У меня там родители…

— Едва ли возможно, — сказал Романов. И спросил тихо: — Как вы могли? Вы же врач.

— Деньги…

— Я не об этом. Мне плевать, что и почему вы делали до войны. Сейчас… Вы же могли, например, всю эту шайку отравить! Просто отравить!

— Я про это думал, — сказал врач, и Романов ему поверил. — Я просто не знал, что потом делать. Совершенно не знал, что делать потом вообще… Если нельзя в Подмосковье — может быть, возьмете меня с собой? Все равно куда. У меня не было большой практики, но… я правда хороший врач.

— Идите во двор, там до вечера будет полно работы, — ответил Романов. Врач кивнул, пояснил:

— Я только в аптеку зайду. Тут хорошая аптека.

— Вечером, когда освободитесь, составьте список ле… — начал Романов, но врач его перебил:

— Извините, у меня есть. Подробный. Я потом представлю.

— Хорошо, хорошо… — Романов обернулся — внутрь вошел Провоторов, сопровождаемый Женькой. Романов кивнул Провоторову, они отошли к дальней лестнице.

— Всего в тридцати километрах от границ нашей зоны, — задумчиво сказал Романов. Встряхнулся, кивнул дружиннику: — Ну?

— Жена, — тот понял без объяснений, начал докладывать сжато и коротко, — такая же тварь, как и он, только он хитрый, а она тупая. Кстати, детей она не рожала, чтобы фигуру не портить, — они от суррогатных матерей. Дети. Девчонке четырнадцать лет. Мелкая сучка, как бы не хуже папаши. Потом послушаешь, что она с его благословения устраивала с людьми, а я уже наслушался… с детьми из местных, кстати, тоже. А с рабами — вообще… Обожала сама мальчишек клеймить. И снимать, как их бьют или… казнят. Их казнили. Не только взрослых, детей тоже. На площади в поселке ставили самодельную гильотину — и… — Провоторов помолчал секунду. — Мальчишка младший… с мальчишкой хуже. Он неплохой. На самом деле неплохой, все так хором говорят.

— Сколько лет? Вроде десять где-то?

— Именно десять.

— Десять… — Романов взялся рукой за подбородок, продолжал медленно: — Слишком взрослый, чтобы все забыть. И слишком маленький, чтобы полностью понять, какой сволочью был его папаша.

— Да. И я о том же. — Голос Провоторова был тихим, грустным. На самом деле грустным.

— Не забудет. Не поймет. И будет мстить.

— Да, — еле слышно, но твердо согласился Провоторов.

— Эту парочку и девчонку — вечером повесить на воротах, — распорядился Романов. — Голыми. Объявить приговор, оставить плакат. Люди, которых освободили, пусть ждут, не расходятся — накормите, помогите, кому нужно, я там врача послал… но пусть ждут. А мальчика… — Романов покусал сгибы пальцев, поймал себя на этом, сердито отдернул руку от лица. Провоторов ждал. Молча, неподвижно. — Вечером первого. Как-нибудь быстро, чтобы ничего не понял. И… и не больно, — Романов провел рукой по глазам.

— Есть.

Казак отсалютовал, но не ушел. Помолчал, спросил задумчиво:

— Как считаешь, мы в ад за все это попадем?

Романов подумал, явно серьезно прикидывая шансы. Покачал головой:

— Знаешь… я вообще не верю в ад и рай. Так что не попадем, я думаю. Даже если еще при жизни начнем проситься туда. А мы начнем, лишь бы подальше с земли… Тебе чего?

Эти слова были обращены к стоящему, оказывается, на лестнице рядом Шалаеву. Мальчишка покусывал губу, глядя на взрослых. В ответ на вопрос молча пожал плечами.