Запоздалое признание
вернуться

Лесьмян Болеслав
Шрифт:

Сговоренной ночью

Сговоренной ночью, как совсем стемнело,Шло ко мне украдкой лакомое тело.В радостном бесскорбье – шагом потаенным —И оно с тобою было соименным…Глянуло дорогой в дни, что отлетели,И легло со мною в холоде постели —И легло со мною для моей отрады,Чтоб его измаял – и не дал пощады!Льнуло мне в объятья – пахло предалтарно —Было неприкрыто – было благодарно.В темноте – и в неге – на последней граниМлело преизбытком недоумираний.Если были чары – только чары плоти,И в самоотчете – привкус безотчетий,Только эти дрожи – поробку и смелу —Без которых тело – непонятно телу.

Романс

Я все же пою, хоть поется несладко!Он был нищеброд, а она – христарадка.Они полюбили средь уличной пылиИ жалкую тайну от мира хранили.Веселая майская ночь оборола —И сели вобним на ступенях костела.Она вперемежку, согбенно и снуло,Несла к нему губы – и корку тянула.Вполсонках делились под мреющим небомТо хлебом, то лаской, то лаской – то хлебом.И так утолялись под сенью церковнойИ нищенский голод, и голод любовный.Тебе – вразумленье, рифмач дальнозоркий!Но нет у него ни подруги – ни корки.

Запоздалое признание

Я люблю твоей радостью поднятый гамИ твоими глазами увиденный взгорок;Мне так дорог твой смех, что не ведаю сам,Как же раньше он был не знаком и не дорог.Заскрипит в половицах, застонет в саду —Мне шаги твои чудятся в скрипе и стоне,И бросаюсь к тебе, и тебя не найду,И мерещатся мне то уста, то ладони.Набухает слезами небесная высь —И взывает к тебе, и дозваться не в силе…Ты сюда не вернись, никогда не вернись —Но молись обо всех, кто тебя не любили!

«Полюбить уж пора бы ту пустошь за домом…»

Полюбить уж пора бы ту пустошь за домом,Небом хворую стаю, деревья с надломомИ забор, потерявший в беде столько досок,Что упал на лужайку – стремянки набросок.Полюбить уж пора бы тот вечер за долом,Сад умерших соседей с плетнем невеселымИ потемки, украдкой дарящие негуЕще прежде, чем грезы упрячут к ночлегу.И пора бы, как нищий – оглодыши корок,Подбирать прозолоты с напуганных шторок,И, вдвоем забывая про смерти осклабы,Нам сидеть и не плакать – не плакать пора бы!

Невозвратные сумерки

Розовеют в закате сухие листки…Прокатила телега. И сон задушевныйТак же катится в темень, колесно-распевный.У нахохленных туч – беготня взапуски!Что осталось от Бога – то в небе затлелом.О, поверить в Остаток и в вере коснеть!Со звездою помериться вещим уделом,Серебриться о чем-то, что сбудется впредь…Иль, впивая всю грусть, сколько есть в бытии,На снежистых горах добелевшую к муке,Отыскать две руки, без грядущего руки,И потом целовать их, не ведая – чьи…А когда целовал их в весенней морочи,Разве знал я тебя? И была ты иль нет?Но любил твои трепеты, душу и очи,Целый свет – и уста – и опять целый свет!

Тот

Сад, лоснистый от соков, грустит своей тенью,Ибо травы тягчатся лазорьем разъятым —А еще мотылек, ополченный арватом,Сгинул в битве с безмерьем, что пахнет сиренью.Помнишь юности чары, что мира смелее,То бездонье весны в небосиней оправе?И как нашего тела алкали аллеи?Мне все видится ясно, как будто бы въяве!Разве не было там наших лодок раската?И распахнутой нами в замирье калитки?Это все пережито – и мы пережитки…Но забыть не могу все, что было когда-то!Продолжаюсь я тот – не вместившийся в плаче —И напрасно шагавший в безбытные светы!И все тем же огнем мои ласки горячи…И ища этот призрак, прильнула ко мне ты.Но и призрачен тот не совсем без остатка —Он родится опять на кострищах и в дыме!Если ты поцелуешь забвенно и сладко,Тот во мраке проснется – шепча твое имя!

Лунные сумерки

В этом холоде луны,Серебристом за сусалью,Тропы к смерти спрямленыИ лукавы – к беспечалью.Там когда-то до зариСветлый пир водили боги:Было два – и было триВ ныне брошенном чертоге!Нам остался их разлет,Сердца злая перемена,Да молчанья прозолот —Да серебряная пена…Сам туда бы я хотел —И тебя позвал туда же!Не хватает наших телМне на тамошнем пейзаже!Нашей кровью дышит мгла,Кровь бежит подземным стрежнем…Спят усталые тела —Спят, не ведая о прежнем…

Девица

Двенадцать братьев, веря в сны, своей мечтой стучались в стену,А за стеной девичий плач о доле жалобился тлену.И полюбился этот звук, родился домысел о Деве,И самые изгибы уст чертились в гибнущем напеве.Твердили: «Плачет – значит, есть!» – а про другое промолчали,И обкрестили целый свет – его задумчивые дали…Они за молоты взялись, ударили по гулким плитам —И каждый молот в темноте сливается со стенобитом.«Скорее камень сокрушим, скорей поборемся с заклятьем!» —Двенадцатый взывает брат к другим одиннадцати братьям.Без проку оказался труд, натуга мускулов – без проку.Самих себя – своей мечте они отдали на мороку!Ломило грудь, крошило кость, за жилой надрывало жилу…И все, погибнув заодно, в единую легли могилу!Но тени мертвых – Боже мой! – из рук не выпустили молот!Он по-иному, но опять стучит в стены загробный холод…Он ломится, и вторит гром его размаху и паденью!И каждый призрак в темноте сливается с бесплотной тенью!«Скорее камень сокрушим и Девий приговор отменим!» —Рекла двенадцатая тень к другим одиннадцати теням.Но даже им не стало сил, а морок теням не подмога;И тени умерли опять – ведь смерти никогда не много…Ее не много – и не той, какую просят, умирая!..Исчезла суть – и след заглох – и приняла земля сырая!Но молоты – о Боже мой! – они, наперелом законам,Теперь и сами по себе в застенье ломятся со звоном!Колотят в мрак, колотят в блеск, обмылясь потом человечьим,И каждый молот в темноте слился с небесным бесконечьем!«Скорее камень сокрушим, девичью смерть переморочим!» —Гремя, двенадцатый из них взывал к одиннадцати прочим.И рухнул камень, грянул гром, долину эхом облетая,Но ни Девицы, ни души, а только – пустота пустая.Ни чьих-то глаз, ни чьих-то уст! Ни чьих-то судеб в гулком громе.Был только голос – только он, и не было ни йоты кроме!Был – только плач и только скорбь, и мрак, и страшная примета!Таков уж свет! Недобрый свет! Зачем же нет иного света?Пред грезой, лгавшей наяву, и чудом, канувшим в пустоты,Легли все молоты рядком почить от праведной работы.А ты над пустотой трунишь и не идешь своей дорогой.Тебя не тронет – эта тишь, но ты и сам – ее не трогай!