Шрифт:
— В дирекции заседание, — сказал он шопотом. — Может, что и надумают.
От грузовика подошел Котковский, румяный невысокий зетемповец из бригады арматурщиков, приехавший вместе с Челисом. Он сел на ступеньку и достал из кармана папиросу.
— Сказали, что будет общее собрание, — пояснил он. — Объявят результаты обследования. Ведь до сих пор никто ничего не знает, псякрев!
Челис испустил тяжелый вздох.
— Товарищ Кузьнар сильно огорчится, — сказал он, качая головой. — Ведь постоянно мне твердил: «Копай, Челис, копай! Здесь должны стоять дома». А тут — вода! Ох, какое это для него будет горе!
— Ты о себе заботься, чучело! — заметил Выжик. — Теперь за тебя возьмутся!
Челис с недоумением и тревогой заморгал белыми ресницами.
— Верно! — подхватил Мацуля, выглянув из-за газеты. — Вот тут пишут, что ты обязан явиться в милицию.
— Где это? — полюбопытствовал Котковский. Но Мацуля незаметно ткнул его кулаком в бок.
— А вот здесь, — указал он пальцем на заголовок в третьем столбце. — Ясно сказано: явиться по делу о нанесении ран. Тот, кого ты избил, очухался, вышел из больницы. И теперь тебя ищут. Вот тут напечатано черным по белому: Челис.
Челис позеленел.
— Что ты, Мацуля! — пролепетал он. — Ведь я его только…
Он проглотил слюну, с ужасом глядя на сидевших, глаза у него стали совсем круглые.
— Полно вам!.. — неуверенно буркнул Котковский.
Мацуля скорчил удивленную гримасу.
— А ты и не знал, Челис? — Он меланхолически покачал головой. — Ну, смотри сам: какая это буква? Не видишь? Читай.
— «Че», — объяснил старший из братьев Шкарлацких. — Ясно, как день.
— «Че», — торжественно подтвердил Мацуля. — Гляди, читай: «Челис, разыскиваемый милицией».
Челис отступил на шаг. Он дрожал всем телом, губы у него побелели.
— Нет… Не пойду… Илжек говорил, что…
— Илжек тебе не поможет, — с усмешечкой протянул Выжик, сонно глядя на Челиса из-под своих девичьих ресниц. — Посидишь годика два-три, чучело, а потом тебя выпустят.
— Ну, ребята, берите его! — бросил он сквозь зубы, подавая знак Шкарлацким.
С коротким криком Челис сделал движение, как будто хотел бежать. Но оба Шкарлацкие, Мацуля и двое остальных зашли ему за спину и стали оттеснять его к стене клуба. Обступив Челиса полукругом, они напирали все больше. Мацуля, приседая на корточки, изображал собаку, лаял и скалил зубы.
— Челис! — с беспокойством позвал Котковский, встав со ступенек.
Но Челис, видно, уже его не слышал. Он стоял, прижатый к стене, и мотал головой во все стороны. Тяжело дыша, он неуклюже заслонялся могучей мускулистой рукой.
— Пустите! — молил он, пряча за спину лопату. — Ну, пустите…
Зрелище было такое забавное, что даже Котковский засмеялся. Выжик весело засвистал.
— Мацуля, бери его! — скомандовал он. — За ноги! А вы — за руки! Живо!
Они услышали шум борьбы и чей-то высокий, резкий крик.
— Сволочь! — выругался один из Шкарлацких, отскочив.
Над плечами Челиса блеснуло острие лопаты, и затем он стал виден весь. В высоко поднятых руках он держал лопату, как молот. Окровавленный Мацуля, вопя, вставал с земли.
— Челис, вернись! — крикнул в испуге Котковский.
— Хватайте его! — визжали Шкарлацкие.
Челис гигантскими скачками мчался к воротам. Все смотрели ему вслед онемев, и только Мацуля тихо скулил, ощупывая голову. У ворот Челис обернулся, приостановился на миг, раскорячив ноги, и швырнул лопату на землю. Они еще успели увидеть, как он осмотрелся по сторонам, вытянув шею движением затравленного зверя, — и выбежал на улицу.
— Вот мужичье! — сердито выругался Выжик.
Они разочарованно переглянулись.
— Что мы за люди! — шопотом сказал Котковский. — Что мы за люди!..
Глава четвертая
В последнее время Лэнкот часто говорил жене: «Кажется, мне крышка! Не выкарабкаюсь я, Люцына!»
Погасив свет, они обычно в постели перед сном обсуждали всякие дела — то были часы, когда Лэнкот не таил от Люцыны своих забот. В благополучные времена темой этих бесед бывали главным образом мелочи повседневного быта: запасы продуктов на зиму, планы, как провести отпуск, возможность сделать выгодную покупку. Лэнкот в этих случаях начинал говорить в нос и торжественным тоном. Лежа в темноте и сложив руки на одеяле, он обсуждал вопрос со всех сторон, всегда находя наиболее практичный выход и рассеивая сомнения Люцыны. Потом оба засыпали, лежа рядом.
Но сейчас все пришло в расстройство, и Люцыне приходилось утешать мужа. Он беспокойно ворочался в постели, шуршал папиросами — в эти дни он курил неумеренно — и, вздыхая, излагал Люцыне события за день.
— Я перестал понимать ситуацию, — говорил он. — И, кто знает, не навлек ли я на себя гнев партии. Но чем? Вот чего я не могу понять.
Он перестал «понимать ситуацию» с того дня, когда пришлось побывать в Варшавском Комитете партии. Выслушав его сообщение о том, что произошло на заседании редколлегии, Лэнкоту задали вопрос, считает ли он, что ему не в чем себя упрекнуть.