Пришелец сидел в кресле хозяина и читал книгу, а может быть, только делал вид, что читает. На столе горела лампа. Увидев Алису, он отложил книгу и поднялся ей навстречу. Женщина прикрыла за собой дверь. Спускаясь по лестнице, она про себя репетировала свою речь. Она скажет этому человеку, что он должен уйти, что она ни в коем случае не должна была позволять ему заходить в комнату Джарвиса, какими бы друзьями они с ним ни были, и что это – неправильно.

– Я надеялся, что вы вернетесь, – сказал мужчина.

– Да?

– Но вы задержались. Я уже должен идти. Как вас зовут?

– Алиса.

Ее имя произвело на него странное впечатление. Даже в полумраке она заметила, как изменилось лицо Акселя. Его исказила гримаса боли и недоверия, впрочем, мгновенно исчезнувшая. А глаза оказались не темно-серыми, как она думала, а голубыми.

– Алиса, – пробормотал он и повторил: – Алиса.

После этого Джонас подошел к ней почти вплотную, и она вдруг поняла, что не в силах пошевелиться. Но он не обнял ее. Только приподнял ее лицо за подбородок и приблизил свои губы к ее рту. Скрипачка чувствовала, что он улыбается, а потом эта улыбка перелилась в поцелуй. При этом рука Акселя продолжала крепко удерживать ее подбородок.

Алиса стояла опустив руки. Она застыла, пока он ее целовал, объединенная с ним лишь прикосновением губ, потому что его рука тоже опустилась, но губ он не отнял – напротив, его язык раздвинул ее губы и вошел ей в рот, исследуя его. Шли секунды, и сознание женщины затянуло красной пеленой. И когда все неожиданно закончилось, она почувствовала, что потрясена. Алиса вся задрожала, и ей показалось, что она сейчас упадет в обморок. Словно издалека, до нее донесся голос Джонаса. Глаза Алисы оказались закрытыми, и чтобы их открыть, ей пришлось сделать над собой усилие, как будто заново научиться этому простому действию.

– Мы скоро встретимся, – пообещал мужчина.

Скрипачке страстно захотелось проводить его хотя бы до двери, поговорить с ним, выяснить, что означают эти слова о скорой встрече. Но вместо этого она осталась стоять в полутемной комнате, широко раскрыв глаза. Дверь, кажется, захлопнулась, но она ничего не услышала. Затем женщина медленно вышла из класса в пустой вестибюль и вернулась в комнату Джарвиса, чтобы выключить лампу.

Она ни о чем не думала – только чувствовала, но не решалась спросить себя, что же она сделала и сделала ли вообще хоть что-нибудь. Дверь в комнату Тома была закрыта. Алиса взмолилась о том, чтобы он не открыл ее и не выглянул наружу как раз тогда, когда она будет проходить мимо. Он не выглянул. Зайдя к себе, скрипачка услышала голоса. Она прислушалась повнимательнее: пришли Тина и Дэниэл Корн. Если бы она не спускалась вниз к Акселю Джонасу и не целовалась бы с ним, сама не зная зачем, стоя в полумраке, то обязательно пошла бы теперь к Тине и рассказала о нем, а позже, может быть, завтра, упомянула бы о нем в разговоре с Джарвисом. Но после того, что произошло, сделать этого она уже не могла.

В своей кровати на вилле «Сирени» посреди ночи проснулась Сесилия. Это было необычно. Она всегда засыпала быстро, просыпалась в четыре утра и после этого уже не засыпала. Дафна как-то сказала, а ей самой об этом рассказал Питер, что, если человек плохо засыпает, значит, он испытывает подсознательную тревогу, а если рано просыпается, то находится в депрессии.

Миссис Дарн не считала себя хронически депрессивной натурой – напротив, она думала о себе как о человеке, всегда способном отыскать в событиях что-нибудь хорошее и светлое. Сегодняшним светлым моментом стали рассказы детей: Джаспера и особенно Бьенвиды. Например, то, что на выходных они снова отправятся на прогулку с Брайаном. Что Брайан, раньше встречавшийся с ними где-нибудь в условленном месте в городе, теперь просто звонит в «Школу» и даже заходит к Тине выпить чашечку кофе и вообще, похоже, снова находится в прекрасных отношениях с ее дочерью. Бьенвида ясно дала ей понять, что, когда они в воскресенье отправятся на экскурсию по Тауэрскому мосту, Тина к ним присоединится.

Сесилия вынуждена была откровенно признать, что на дочь это было совсем не похоже. Она не верила и половине того, что рассказывала внучка, но ее самым горячим желанием было, чтобы Брайан и Тина вновь сошлись и поженились. Уже в который раз пожилая женщина задумалась о своем доме. Наверное, она могла бы оставить его Тине, с условием, чтобы та жила здесь с Брайаном. А она, миссис Дарн, отправится тогда к Дафне.

Но она сознавала, что ставить такие условия было отнюдь не в ее духе, даже если это было вполне законно и могло бы сработать. Она давным-давно уже написала завещание, по которому все оставляла своей единственной дочери, Тине, причем безо всяких условий. Тина никогда не примет никаких ограничений, мать точно это знала, как и то, что манипулировать людьми – гнусно. Да и внуки в последнее время ни словом не упоминали о наличии других мужчин в жизни Тины.

Миссис Дарн стала представлять свадьбу своей дочери с Брайаном и детишек, одетых пажом и фрейлиной. Когда-то подобное шокировало бы ее до глубины души, но с тех пор утекло много воды, и она приспособилась. Привыкла, что теперь множество людей сначала долго живут друг с другом, заводят детей и только потом женятся, причем дети присутствуют на таких свадьбах. Они часто разговаривали об этом с Дафной, обсуждая своих детей. Так же, как и Сесилия, мечтавшая о том, чтобы Тина взялась за ум, так и миссис Блич-Палмер грезила, что Питер прекратит путаться с мужчинами, встретит хорошую девушку и женится на ней.

Мысли о Питере привели миссис Дарн в ужас. Ее охватило ощущение надвигающейся грозы, когда она подумала о боли, которую должна испытывать ее подруга из-за своего злосчастного сына. Она попыталась направить свои мысли в другое русло. Лежа в постели в огромном пустом темном доме, Сесилия погрузилась в приятные воспоминания о свадьбе самой Дафны, на которой она была подружкой невесты. Это было очень давно, но пожилая дама помнила все совершенно отчетливо.

Как было тогда принято, жених сделал Сесилии подарок, хотя выбрала его, конечно, сама Дафна: камею из темного и бледно-розового коралла. Несколько раз за последние годы миссис Дарн подумывала о том, чтобы подарить камею Тине, но так этого и не сделала. Камея была не во вкусе дочери, предпочитавшей индийские или африканские украшения. Когда-нибудь, возможно, Сесилия подарит эту камею Бьенвиде.