***

Трудно, и одновременно легко вспоминать дни, когда все это случилось. Трудно, поскольку слишком много событий, наслаивающихся друг на друга, произошло с далекого лета 1914 года. Однако стоит только задержать взгляд на какой-нибудь вещи из тех, которых сохранилось так немного, и которые самим своим существованием побуждают обратиться к прошлому, как страницы былого живыми картинами воскресают в памяти.

Мой письменный стол украшает массивная хрустальная чернильница. В ней – старинная нефритовая ручка. Ее конец венчает миниатюрный голубь из того же камня.

Ручка когда-то принадлежала Подгорнову. Вместе с другими вещами полковника она в 1910 году попала в наш московский дом из его родового имения. Вскоре после того, как Михаил Александрович обвенчался с моей сестрой Эльзой…

В квартире тихо. Я, как зачарованный, смотрю на нефритового голубя и… мысленно погружаюсь в прошлое.

***

В 1914 году я был крепким, уверенным в себе юношей. Пылкость чувств, унаследованная от папы, делового, но вместе с тем несколько романтического уроженца Саксонии, наилучшим образом уравновешивалась здравым смыслом, коим в полной мере наградила меня мама, чьи родители приехали в Россию из Восточной Пруссии.

Я успешно окончил не только курсы бухгалтерии Лилиенталя, но и Московский коммерческий институт, а потому, смею уверить, был ценным сотрудником моему крестному Иоганну Карловичу Бауме в рекламном отделе еженедельного журнала, принадлежавшего этому почтенному, добропорядочному человеку. На работе – а контора наша размещалась на Мясницкой, этом маленьком московском Сити – все складывалось отменно. Не мог я пожаловаться и на невнимание дамы сердца – милой Мари Котовой.

Жизнь, причем в значительной степени, омрачали нелады сестры Эльзы, горячо мною любимой, с ее мужем Михаилом Александровичем. Неприязнь, которой я проникся к своему зятю, была по абсолютной величине сравнима с нежными чувствами, испытываемыми мною к Эльзе. Одним словом, ненавидел я полковника крепко. И было за что.

К тому времени восторги первых лет брака, когда моя сестра была без памяти от обожавшего ее мужественного офицера, исчезли. Место любви заняло тягостное осознание ошибочности своего выбора, усугубленное необходимостью продолжать совместную жизнь.

У Эльзы с Михаилом Александровичем уже появилось двое детей, и полковник наотрез отказывался даже помыслить о том, чтобы чада воспитывались в неполной семье. В отличие от своего супруга моя сестра как раз хотела такого, вполне счастливого по общему нашему мнению поворота событий, но Подгорнов развода ей не давал. Между тем их супружество давно уже приносило Эльзе поистине адские муки.

Сам по себе муж ее был неплохим человеком, но потрясения двух войн на Дальнем Востоке, в которых он участвовал, не могли не наложить отпечатка на его характер. Если в первые годы после свадьбы полковнику еще как-то удавалось сдерживать себя, то впоследствии его стало приводить в бешенство одно только сказанное наперекор слово. Буйный нрав его усугублялся болезненной ревностью.

Дело доходило до того, что Подгорнов разрешал Эльзе выходить из дома либо в своем обществе, либо с кем-нибудь из близких родственников. Значит, со мной, или нашими родителями, Людвигом Францевичем и Кристиной Христофоровной Феллерами, которым, собственно, и принадлежал дом, где полковник небезуспешно стремился навести свои порядки.

Что ж, папа и мама уже были людьми преклонного возраста, а значит, беспомощными, как и почти все старики. Сил противостоять полковнику они в себе не находили. К тому же дела отца, долгие годы занимавшегося поставкой в Россию швейных машинок Зингера, пришли в некоторое расстройство из-за активности французских фирм, соперничавших с германскими. В силу этого Подгорнов оказался, по существу, единственным источником благосостояния всей семьи.

Меня он вовсе не воспринимал всерьез. Под тяжелым взглядом этого высокого, здорового мужчины с породистыми, жесткими чертами лица, я, признаюсь, ощущал себя щуплым двадцатитрехлетним юнцом с некрасивым веснушчатым лицом. Несмотря на то, что в общении со всеми другими людьми я чувствовал себя равным среди равных.

Эльза, таким образом, находилась целиком и полностью во власти мужа, что было очень печально не только для нашего семейства, но и для Иоганна Карловича, который, являясь нашим крестным, не чаял души в Эльзе и во мне, баловал сызмальства, словно родных чад.

Существовал, надо сказать, еще один человек, донельзя расстроенный тяжелым положением сестры – Игорь Велтистов, мой хороший, с гимназической поры друг. Будучи на несколько лет младше Эльзы, он, всегда, даже когда мы еще учились в мужской гимназии Ростовцева на углу Садовой и Тверской, питал к моей сестре самые страстные чувства. Она, в свою очередь, неизменно относилась к Игорю с нежностью, воспринимая его, однако, лишь как симпатичного юношу – одноклассника брата.

Не пробудили в ней ответного чувства все оказываемые Игорем знаки внимания – от исполненного любовью, жаждущего отклика взгляда, до бриллиантового колье из магазина драгоценных принадлежностей на Большой Димитровке. Оно, между прочим, стоило две тысячи рублей, что было дороговато даже для Велтистова – единственного наследника богатой дворянской семьи, осевшей в Москве после пожара 1812 года и считавшейся по праву исконной в городе.

Надо ли говорить, с какой болью воспринял Игорь известие о том, что Эльза согласилась стать женой Подгорнова. Я тщетно пытался убедить его оставить помыслы о моей сестре: со временем тяготение Игоря к ней только росло.