Распахнулись широко трехстворчатые ворота, впуская судью Преображенского приказа.

— Тпру, стоять! — натянул вожжи лихой возница, и карета, перекатившись колесом через битый камешек, остановилась вблизи от парадного крыльца.

Распахнув дверь, Федор Юрьевич недовольно рявкнул, ткнув перстом в огромную лужу:

— Чего же ты, дурень, не смотришь?! Неужто думаешь, что я тут шастать стану? Разбаловались без меня! Посидишь два дня в яме, так сразу за ум возьмешься. А ну поди сюда! — позвал он солдата, стоящего на карауле. Молодец расторопно подскочил к карете.

— Спину давай подставляй, через лужу перенесешь. Да смотри не урони, а то помрешь под батогами!

Солдат наклонился, и Федор Юрьевич крепко ухватил его за плечи.

— А теперь вези меня… Да не тряси так, а то всю начинку из нутра выбьешь. Сыт я по горло!

Ступив на крыльцо, князь Ромодановский оглядел хозяйство. Нашел, что оно весьма справное и, наподдав для порядка подзатыльник склонившемуся в великом почтении вознице, вошел в приказ.

— Ну и запах тут у вас! — пожаловался он, поведя носом. — Кровищей так и прет за версту! Вы бы хоть проветрили, что ли, — взглянул он на Егора.

— Сделаем, Федор Юрьевич!

— Так, где наш герой?

— В Пыточной палате твоей милости дожидается.

— Да не скачи ты под ногами! — раздраженно проговорил князь. — Уж как-нибудь и без тебя до пыточной доберусь. Чай, не впервой бывать!

В Пыточной палате, привязанный к широкой лавке, находился сотник Ерофеев, а подле него в длинной красной рубахе навыпуск огромной горой возвышался палач Матвей. Заприметив вошедшего судью Преображенского приказа, стрелец улыбнулся окровавленным ртом и произнес:

— Наконец-то Федор Юрьевич пожаловал, а я-то думал, что и не дождусь. Повели им меня развязать, князь, а то ведь так и помереть можно.

Пододвинув стул, Федор Ромодановский присел рядом и, покачав скорбно головой, произнес:

— Здравствуй, Верста… Кажись, так тебя надобно величать.

— А ты не забыл, Федор Юрьевич.

Ромодановский усмехнулся:

— Разве такое позабудется? Вон как тебя угораздило, сотник. А теперь скажи мне, голубь ты сизокрылый, кто в этой смуте виноват? Царевна Софья?

Сплюнув кровавую слюну на пол, стрелец прошипел:

— Кому тогда знать, как не тебе, стольник? Неужели ты не помнишь, когда я…

— Дать ему десять кнутов! — перебил князь.

— За что же, Федор Юрьевич?

— Уж больно язык у тебя длинный. Да смотри на половины его не рассеки, — строго предупредил князь, — мне с ним еще поговорить нужно.

Кнут взметнулся, ужалив хвостом потолок, и с сердитым свистом опустился на спину арестанта.

— Ы-ы-ы! — взвыл острожник.

На седьмом ударе стрелец потерял сознание. Руки безвольно свесились, а тело лишь слегка и безвольно раскачивалось при каждом ударе.

— Ишь ты, слаб оказался, — подивился князь Ромодановский, заглядывая в посеревшее лицо. — Освежи его.

— Это можно, Федор Юрьевич, — охотно согласился палач. — Водичка колодезная, только что привезли.

Зачерпнув до краев ведро, мастер Матвей понес его к арестанту, расплескивая по пути.

— Ну что за кретины в государстве! — посмурнел Федор Юрьевич. — Ты смотри, куда хлещешь! Чай, не по двору шастаешь!

— Виноват, батюшка!

Примерившись, Матвей с размаху окатил водицей безжизненное лицо стрельца.

— Ага, зашевелился, — обрадованно протянул князь. — Занятная у нас с тобой беседа получается, голубь ты мой сизокрылый, — ласковым голосом протянул он. — Ответь мне на вопрос: так ты заговорщик?

— Не больше, чем ты, князь, — прошелестел разбитыми губами Верста. — Али запамятовал?

— Что-то загадками ты говоришь, стрелец, — покосился Ромодановский на стоящего подле палача. — Отвечай, что спрашиваю. Кто тебя на бунт надоумил? Царевна Софья?

— Али ты сам не знаешь, Федор Юрьевич? — спросил сотник. — Может, ты нашу последнюю встречу запамятовал? Кажется, обещался ты Софье Алексеевне верой и правдой служить! Али не так?

Князь Ромодановский побагровел:

— Двадцать кнутов изменнику!

— Не выдержит, князь, — сдержанно предупредил палач.

— Тем хуже для изменщика, — приговорил главный судья, покидая избу.

За сыск Федор Юрьевич Ромодановский взялся рьяно, как умел делать только он один. В ближайшие сутки был составлен полный список самых рьяных бунтовщиков с их отличительными приметами и спешно разослан нарочными по всем городам и весям, с требованием к воеводам отловить изменщиков и под строгим караулом переправить в Москву. Уже на следующий день, заковав крепко в железо, в Белокаменную стали доставлять первых бунтовщиков.