Мгновение Октавиан изумлённо взирал на беглецов, а затем со всех ног устремился за ними в погоню. Однако дети успели добраться до свинарника раньше, и прежде, чем им кто-либо успел помешать, затащили на крышу ближайшего хлева Оливию, удивлённую, но не протестующую. Это было старое строение, давно нуждавшееся в ремонте, и его подгнившая крыша вряд ли бы выдержала вес Октавиана, рискни он последовать за похитителями дочери.

— Что вы собираетесь делать с ней? — с трудом переводя дыхание, проговорил он. Судя по раскрасневшимся, посуровевшим лицам детей, они явно замышляли что-то недоброе.

— Закуем её в цепи и подвесим над медленным огнём, — ответил один из мальчиков. Детей, очевидно, познакомили с историей Англии.

— Сбросим вниз свиньям, и те сожрут её, так что только ладошки останутся, — добавил другой мальчик. Изучение библейской истории тоже, видимо, вменялось им в обязанность.

Последнее предложение особенно обеспокоило Октавиана, отчасти потому, что могло быть немедленно приведено в исполнение, а, отчасти, потому, что, как он помнил, действительно были случаи, когда свиньи съедали детей.

— Но вы ведь не сделаете этого с бедняжкой Оливией, — взмолился он.

— Ты убил нашу маленькую кошку, — в один голос напомнили ему дети.

— Я очень сожалею об этом, — сказал Октавиан; если бы за правду ставили оценки, он, несомненно, получил бы жирную пятёрку.

— Мы тоже будем сожалеть, когда убьём Оливию, — ответила девочка. — Но чтобы сожалеть, надо сначала убить её.

Октавиан почувствовал, что никакие его мольбы не сумеют преодолеть неприступный бастион неумолимой детской логики. Ситуация требовала решительных действий, но прежде, чем он смог придумать, что ему делать дальше, до его слуха долетел негромкий приглушённый всплеск, — Оливия соскользнула с крыши и свалилась в глубокую яму с навозом и гниющей соломой. Октавиан, спеша ей на помощь, перемахнул через стену свинарника и тут же завяз по пояс в навозной жиже. Поначалу Оливии, испытавшей лёгкое потрясение после неожиданного полёта, явно понравилось пребывание в липкой субстанции; впрочем, её настроение сразу изменилось, когда она поняла, что начала тонуть, и, как всякий нормальный ребенок, она отреагировала на это робким плачем.

— Я не успею к ней! — задыхаясь, выкрикнул Октавиан, обращаясь к детям, с ледяным спокойствием сестер Парок наблюдавшим за происходящим с крыши свинарника. — Она утонет в навозе. Помогите ей.

— Никто не помог нашей кошке, — вновь услышал он напоминание о содеянном им.

— Я сделаю всё, чтобы доказать, как сильно я раскаиваюсь в этом, — отозвался Октавиан, предпринимая ещё одну отчаянную попытку добраться до Оливии.

— Ты встанешь в белой рубашке возле её могилы?

— Да! — выпалил Октавиан.

— Держа свечу в руке?

— И произнося: «Я жалкий зверь»?

Октавиан немедленно согласился и на то, и на другое.

— И будешь стоять так очень долго?

— Полчаса, — сказал Октавиан с явной обеспокоенностью в голосе; он вспомнил о неком короле, который перед Рождеством, будучи одет подобным образом, нёс епитимью на открытом воздухе в течение нескольких дней и ночей. К счастью, дети, видимо, ещё не добрались до немецкой истории и полчаса показались им вполне подходящим сроком.

— Хорошо, — донеслось с крыши, и в следующее мгновение Октавиану была спущена короткая лестница. Не теряя ни секунды, Октавиан приставил её к невысокой стене свинарника, проворно вскарабкался по перекладинам и, наклонившись над гниющей массой, вытащил оттуда, словно неподатливую пробку из бутылки, свое медленно тонущее чадо. Несколько минут спустя он уже выслушивал причитания няни, жаловавшейся и возмущавшейся одновременно, что ей никогда прежде не приходилось видеть на ребёнке такого количества зловонного вещества…

В тот же вечер, когда сгустились сумерки, Октавиан появился у назначенного ему места покаяния под одиноким дубом на лужайке. Он был одет в лёгкую рубашку, в одной руке держал свечу, а в другой — часы, стрелка которых, казалось, прилипла к циферблату.

У его ног лежала коробка спичек, к помощи которых он прибегал всякий раз, когда ночной ветер гасил свечу. Контуры дома неясно вырисовывались в темноте, однако Октавиан, добросовестно повторявший раз за разом формулу покаяния, был уверен, что за ним наблюдают не только ночные мотыльки, но и три пары серьёзных внимательных глаз.

На другое утро возле глухого забора он увидел на траве тетрадный листок. Он поднял его, и сердце у него в груди радостно ёкнуло, — на листке было нацарапано одно единственное слово: «Не-зверь».