Одно из скоплений развалин представляется более многообещающим, чем другие, даже несмотря на то, что оно сообщает о себе еще меньше. Это «священная библиотека», о которой упоминает в I в. Диодор и которая, предположительно, размещалась в Рамессеуме в Фивах. На входе было обозначено предупреждение и девиз: «Дом забот о душе». В этом мавзолее Рамзеса II (1279–1213 до н. э.) все было организовано в соответствии с изначальным претенциозным планом, предписанным фараоном: собрание определенного количества основополагающих книг (в 325 г. Ямблик Сирийский писал о двадцати тысячах свитков), распределенных в пространстве, отведенном им среди плотно насыщенной символами архитектуры, где фигурируют ибисоголовый Тот, изобретатель букв, а также Саф, «мать письменности» и «председательница книжного зала». На сегодняшний день нет никаких сведений о работе и судьбе этого архива, который, скорее всего, был разрушен во время персидского завоевания, но для Шампольона в Египте не было ничего «более благородного и более чистого», чем это здание; он исследовал его вестибюли и обнаружил точное место, где, по его мнению, находились книги — поскольку он тоже упрямо их искал, — но отметил, что все «стерто с лица земли». Разумеется, в этих грудах камней не могло даже сохраниться ни малейшего кусочка папируса, но тем не менее никто не упускал возможности упомянуть значительное количество крайне ценных документов, выкопанных в других местах в Фивах. И таким образом утраченная библиотека Рамессеума, с ее фронтоном с многообещающей надписью, могла тревожить воображение писателей на протяжении тридцати трех веков. Промежуток времени, равный одному мгновению для этого места, которое фараон называл своим «дворцом тысячелетий».

Папирус — дар Нила, практически так выразился Геродот. Самому древнему его куску пятьдесят веков, и он до сих пор чист. А первый фрагмент папируса с иероглифами датируется 2400 г. до н. э. Благодаря этому материалу административные документы, декреты, переписка и прочие соглашения разрабатывались с настоящей одержимостью мельчайшими деталями. Умножались религиозные тексты и похоронные справочники, равно как и научные и медицинские трактаты. «Максимы Птахотепа», изложенные на папирусе Приссом, говорят об особенном уважении к книге и чтению: «Умным еще никто не рождался… Письменный документ полезнее, чем каменный дом…» Еще в период Древнего царства, и особенно начиная со времен Среднего царства, расцветала и подвергалась тщательной документации популярная и художественная литература. Ценимыми жанрами были сказка и роман: естественно, «Синуэ», но также и «Потерпевший кораблекрушение», «Два брата», «Велеречивый крестьянин» и выбивающийся из общего ряда «Рассказ о Неферкаре», в котором описывается, как детектив-любитель выслеживает фараона, лезущего ночью по шаткой лестнице в комнату своего военачальника. Тексты, вероятно, хранились в «книжной школе», расположенной в храме; или же библиотекой мог служить «дом жизни»: там молодое поколение обучали общественным искусствам (живописи, скульптуре), и там же совершались богослужения, имеющие своей целью защитить существование суверена. Как бы то ни было, не стоит представлять себе высокие стеллажи с полками: свитки размещались в узких стенных нишах или же в деревянных коробах с четырьмя ножками и выпуклой крышкой спереди, представленных на фресках Нового царства.

Известны тридцать текстов на демотическом языке, найденные в двух глиняных кувшинах под развалинами дома в Фивах, и два десятка ритуальных и магических книг в украшенном изображением шакала коробе, датируемые XIII династией и найденные в могиле под Рамессеумом. Но сколько сотен тысяч книг было предано гибели по чистой небрежности! Вот, например, собрание древних литературных произведений, составленное современником Рамзеса II, которое прошло через руки пяти аккуратных наследников, пока последний, плотник, не стал вырывать листы — особенно из ценной «Книги снов», — чтобы использовать оборотную сторону под свою деловую переписку. Или еще очаровательный случай, произошедший в 1778 г. с сорока или пятьюдесятью греческими книгами и документами, случайно выкопанными в Эль-Гизе феллахами, которые их сожгли, дабы насладиться их опьяняющим ароматом. Последний из этих свитков у них изъяли в обмен на вряд ли больше, чем кусочек ладана, и отправили его в Рим кардиналу Борджиа. Этот свиток долго ошибочно считали единственным эллинским папирусом из Египта, он содержит список портовых рабочих 192–193 гг. до н. э.

Если никакая из библиотек фараонов не сохранилась лучше, то это потому, что их существование потеряло смысл, после того как их славные заказчики канули в небытие вместе со своими лодками. Кроме того, они могли при нескольких сменах власти подвергаться ритуальному уничтожению, предписанному для всех произведений, находившихся в собственности жрецов Амона, приказом Аменхотепа IV, когда тот стал Эхнатоном и поселился в Амарне. Известно, что жрецы Фив отплатили ему тем же после его смерти и что все свитки, хранившиеся в его храмах и дворцах, были в одночасье уничтожены, возможно, вслед за его собственным телом. Поскольку в те дни уже было верно, что книги моего врага — мои враги.

И хотя внутренние войны и щадили древнеегипетские собрания книг, их в одночасье стерло с лица земли персидское завоевание под предводительством царя Камбиса в 525 г. до н. э., когда его действительно никто не ждал: неожиданно, как пишет Геродот, «оказалось совершенно очевидно, что Камбис стал жертвой жестокого безумства». Завоеватели бичевали жрецов, разбивали статуи, сносили храмы и сжигали любые следы культуры в этих местах, не сохраняя при себе ничего, кроме золота, которое совершенно не тревожит память.

Книжная долина, которую представлял собой мифический Египет, была свидетельницей рождения элитарных и анонимных библиотек, а также искусства их истребления, как через разрушение, которому подвержены все предметы, так и путем величественного сокрытия. Этот акт погребения своих сокровищ вместе со своим трупом, с отнятием таким образом этих сокровищ у сообщества читателей, будет одним из самых частых в истории, а наиболее известен случай китайского императора Тайцзона, который в VII в. заставил мудрейшего из своих министров хитростью собрать самые прекрасные из существовавших письменных произведений, среди которых было «Предисловие к павильону орхидей» великолепного каллиграфа Ван Сижи, чтобы забрать их с собой в могилу. Многие будут поступать так же. Так, первый историк монголов Рашид Аль-дин, до того как его казнили в Тебризе в 1318 г., сотнями собирал редкие манускрипты и надлежащим образом располагал их в своей гробнице: там насчитывается более тысячи произведений лучших авторов, среди которых Якут аль-Мусташими и даже Ибн-Мукла, основоположники арабской каллиграфии.

Постольку поскольку эти шедевры время от времени извлекаются и прочитываются, в этих эгоистичных действиях, стирающих их с лица земли, можно, конечно, усмотреть и достаточно удовлетворительный способ консервации.

В Александрию стоит заехать. Обязательно осмотрите маяк, могилу Александра, занимающие добрую четверть города царские постройки (посещений не предусмотрено), храм Сераписа, Мусей с его знаменитой библиотекой. Примерно так было бы написано в современном путеводителе, перенесенном на двадцать два века назад. К несчастью, от маяка ничего не осталось: пятидесяти- и семидесятитонные блоки 120 метров высотой затоплены водой, а некоторые и вовсе растворились в стенах чистенького мамелюкского фортика, занявшего место маяка. От дворцов Птолемеев, и тем самым от апартаментов Клеопатры, сохранилось еще меньше следов, чем от храма, посвященного Серапису, который, как говорили, был столь прекрасен. А Сома, где в прозрачном гробу покоятся безносые останки Александра? Это, наверное, здесь или вон там, под этой незначительной мечетью, из-за которой вам наверняка запретят вести раскопки до кончины исламского мира. А библиотека — ах да, библиотека…

Никогда больше, ни из-за какого другого сооружения, ни расположение, ни вид которого не известны, не покрывалось учеными записями столько бумаги и не предавались фантазиям серьезные люди. Вот один из сотни примеров неспециалистов. Шатобриан в «Мучениках», книга XI, делает более изысканным эпиграф из Рамессеума, чтобы после переделки по своему вкусу вставить его в соответствующее место книги: «Однажды вечером, я остался практически один в этом хранилище лекарств и ядов для души. С высоты мраморной галереи я смотрел на Александрию, освещенную последними лучами дня…» И наш несравненный виконт прибавляет в конце тома откровенное примечание на тот случай, если читатель это прозевал: «Не правда ли, для нас это более справедливо с добавленным мной словом?»