— Я бросила курить, — ответила она на его невысказанный вопрос.

— Да? — переспросил он и снова сказал: — Очень хорошо!

— Ты меня прекрасно понимаешь, — усмехнулась Вика, начинавшая уже испытывать легкое раздражение от того, что никак не может направить разговор в нужное русло.

— Вика, — он улыбнулся, — ты правда молодец! Ты… Знаешь, я так тебя люблю. Так сильно люблю тебя, что иногда мне кажется…

Вика чувствовала, что ей необходимо было заставить его замолчать. Сделать все, что угодно, только бы не слышать этих слов, в которых — она это прекрасно знала — не было и капли лжи.

— Если хочешь, я сейчас принесу тебе пепельницу.

Не став дожидаться его ответа, она прошмыгнула в комнату и принялась рыться в буфете, почти не задумываясь над тем, что она, собственно, ищет. Через секунду она увидела, как в проходе мелькнула тень. Павлик подошел сзади, обнял, прижал к себе и принялся легонько целовать ее затылок.

— Родная, родная моя!

— Послушай… — Она отстранилась, не почувствовав ни малейшего сопротивления с его стороны.

Он отпустил ее легко, и Вика подумала, что такого с ним почти никогда не случалось. Не успев зацепиться за эту мысль, она скороговоркой принялась повторять что-то про пепельницу, которая затерялась. Павлик смотрел на нее и улыбался — казалось, он совсем не слушает ее глупой болтовни. Вику это слегка разозлило.

— Ты меня совсем не слушаешь.

— Это можно было сказать в двух словах: ты не помнишь, куда положила эту чертову пепельницу. Это не важно, Вика.

— Ты прав, — тихо отозвалась она, почувствовав напряжение от внутреннего ожидания чего-то неизбежного. Через минуту она все же поняла, что это неизбежное — жалость. Она смотрела в его голубые, полупрозрачные глаза и думала о том, что это — глаза ребенка на лице старика. Наверное, даже когда Павлику будет восемьдесят, его глаза останутся все такими же детскими, наивными и пронзительно-голубыми. Тысяча мыслей пронеслась в голове за несколько секунд. Вика думала о странном превращении мыслей в слова. Очень редко человеку удается правильно изложить словами свои чувства и переживания. Как правило, чувства, облеченные в словесную оболочку, теряют свою непосредственность, искренность. В словах — хочешь ты того или не хочешь — всегда сквозит фальшь. Как жаль, что люди до сих пор не научились понимать друг друга без слов — по одному взгляду, прикосновению… Сейчас, в эту минуту, ей больше всего на свете хотелось, чтобы Павлик все понял и не стал ее ни о чем спрашивать. Чтобы он не стал бороться, а сделал все так, как она, Вика, считает нужным.

Но он, казалось, абсолютно ничего не замечал. Он был совершенно спокоен, все так же преданно смотрел в глаза и восторженно реагировал на каждое ее слово. Вернувшись на кухню, они некоторое время разговаривали обо всяких пустяках — о погоде, почему-то о бездомных собаках, о курсе доллара и евро. Павлик неожиданно отказался от пива, решив выпить чашку чаю. Не допив и до половины, он внезапно поднялся и произнес:

— Я, наверное, пойду.

Вика от удивления потеряла дар речи.

Они встречались уже почти два года. Сколько раз за прошедшие два года Павлик приходил к ней домой? Сто, двести, а может быть, триста раз? Случалось, что Павлик никуда не спешил, несколько раз даже оставался ночевать. Случалось, что он торопился. Но еще ни разу — ни разу за все время их отношений — не случалось такого, чтобы Павлик ушел, не выполнив свой «супружеский долг». Каждый раз, когда приходил Павлик, они занимались любовью. Всегда. Иногда долго, два или три часа, медленно, лежа в постели. Иногда — быстро, почти не раздеваясь, в прихожей или в ванной, на кухне, если Павлик спешил уйти. Павлик, несмотря на возраст, в этой области человеческих отношений пока не знал проблем. Так что же случилось сегодня? Вика не могла поверить в то, что слышала. И пока она сидела, молча и удивленно глядя перед собой, он уже успел скрыться в дверном проеме…

— Павлик! — Она бросилась за ним, схватила его за плечи, развернула к себе… И сразу поняла, в чем дело. «Он все знает… Он все понял, он просто боится, что я наконец скажу это вслух! Он убегает, убегает от меня, от этого разговора…»

Некоторое время они стояли, пристально глядя друг другу в глаза. Вика первая не выдержала и опустила взгляд. И в тот же момент он тихо спросил:

— Что, надоел старик? Совсем надоел?..

Вика молчала, не поднимая глаз. Голос у Павлика дрожал, и ей вдруг захотелось крикнуть ему: не говори так, не смей быть таким жалким! Нет ничего ужаснее в жизни, чем бороться против слабого. Ведь он мужчина, он должен, просто обязан возмутиться, ударить ее, наговорить ей кучу гадостей. Все, что угодно, только не эта рабская покорность!

— Послушай, — так же тихо ответила она, — давай… давай поговорим. Пойдем в комнату.

— О чем, Вика? О чем здесь говорить? О том, что тебе двадцать восемь, а мне — пятьдесят один?

— Не в этом дело, — она закусила нижнюю губу и даже не почувствовала боли, — хотя в этом тоже. Это так сразу не объяснишь. Пойми, я тоже уже не молодая. Мне не пятьдесят, но и не двадцать. А наши с тобой отношения, они… они себя уже давно исчерпали. Я хочу, чтобы у меня в жизни тоже было что-то свое.

Вика наконец подняла на него глаза. Сотни слов, десятки заготовленных фраз в тот же момент испарились, не оставив в памяти ни малейшего следа, — она увидела, что он плачет. Плачет не так, как обычно плачут люди — в голос, роняя слезы. Он молчал, его лицо не было искажено гримасой, а глаза продолжали оставаться сухими. Но в них застыла такая ужасная боль, которую нельзя сравнить ни с чем, которую невозможно выразить даже самыми отчаянными рыданиями и стонами.

— Прости меня, — тихо сказала она и слегка коснулась пальцами его руки.

В ту же секунду он схватил эту руку и принялся осыпать лихорадочными поцелуями.

— Вика, родная, — торопливо зашептал он, не отрывая губ от ее пальцев, — я понимаю, я все прекрасно понимаю. Ты молодая, ты хочешь жить. Милая, родная моя! Так разве я… Разве я когда-нибудь ограничивал твою свободу? Ты ведь можешь вести тот образ жизни, который считаешь нужным! Хочешь работать — иди работай, хочешь сидеть дома — сиди дома! Со мной у тебя никогда и ни в чем не будет нужды! Вот и квартиру, в самом центре… — Внезапно он осекся и замолчал. Безвольно разжав пальцы, выпустил Викину руку и тихо произнес: — Да что же я… что же это я такое говорю.