Это было настолько неуместно, странно и нелепо, что Вика просто обомлела от неожиданности. Одними губами она прошептала «хорошо» и подумала про себя: «Ну вот и познакомились…» — и едва сдержала приступ гомерического хохота. Вика и представить себе не могла, что со временем привыкнет к тому, что этот солидный великовозрастный муж носит такое глуповатое детское имя. Их совместное существование начиналось очень даже весело…

Павлик требовательно привлек ее к себе и заставил подарить более глубокий поцелуй, а потом попросил примерить новую блузку. Женское любопытство не позволило Вике отказать ему. Блузка сидела прекрасно…

Через два часа они сидели на кухне. Вика курила, а разомлевший от долгой и бурной любви Павлик смотрел на нее счастливыми и грустными глазами. Она была в одном халате, практически не запахнутом, он же уже успел принять душ и был при всем параде. Вику это почему-то немного раздражало, как обычно раздражает все то, что тебе навязывают, заранее известное и безусловное. Позанимались любовью, сходили в душ, оделись, даже галстук нацепили… Она дала себе слово, что заставит его еще раз раздеться и совершить еще одно путешествие в ванную. Рано он решил, будто бы ее можно предсказать.

— Ты во мне сейчас дыру просверлишь своим взглядом, — беззлобно произнесла она, выпуская дым, — достань пиццу, она уже разогрелась.

Павлик поднялся со своего места, достал пиццу, разрезал ее на части, наполнил сверкающие длинные бокалы прозрачной желто-коричневой жидкостью. Пиво и пицца были настолько традиционны, что с некоторых пор стали восприниматься Викой равнозначно с яичницей. Она знала — стоит только намекнуть Павлику, и пицца навсегда исчезнет. Он прекратит ее покупать и придумает что-нибудь другое — все, что угодно, хоть жареных лягушек, хоть пирожки с яблоками, — только бы Вика не скучала. Но, видя, с каким аппетитом он заглатывает эти ломтики теста с колбасой, сыром и кетчупом, с каким смаком он вытирает салфеткой блестящие жиром губы, как цедит прохладное горьковатое пиво, Вика не решалась лишать его этого удовольствия. В конце концов, она и сама любила пиво и не могла сказать, что ненавидит пиццу. К чему, в таком случае, нужны кардинальные перемены?

— Послушай, Павлик, — Вика опустила бокал на стол и некоторое время задумчиво смотрела, как преломляются в нем лучи света от лампы, как они оживают, играют и светятся в янтаре, — интересно, а что ты будешь делать, если я тебя брошу?

— Если ты меня бросишь? — повторил он механически, без выражения, как будто не поняв смысла фразы.

Вика кивнула и, наконец оторвавшись от желтого мерцания, подняла глаза. В какую-то долю секунды она успела поймать страх в его взгляде, но он сумел взять себя в руки и сделать вид, что ничего не произошло.

— Повешусь. — Он растянул губы в улыбке. Его видимого равнодушия не хватило и на минуту. Взгляд заполнялся тревогой. — С чего это ты?

— Не знаю, — Вика пожала плечами, раздумывая, — просто так. Но подумай, мы ведь не можем всегда… всегда вот так сидеть, пить пиво.

— Ты… ты кого-то встретила? — отодвинув свою кружку, он смотрел на нее исподлобья. Обреченный взгляд, дрожащий голос. Было такое ощущение, что он ждал этой минуты все два года, с самого начала ждал, что когда-то наступит конец. Готовился — и все же оказался застигнутым врасплох. Какие все-таки слабые мужчины.

— Ну как тебе сказать, — протянула Вика, — я и сама еще не знаю.

Сквозь полуопущенные ресницы она смотрела, как румянец покидает его лицо и щеки приобретают мертвенную бледность. «Может быть, хватит? — подумала она про себя. — Откуда эта склонность к садизму?»

— Проезжал тут один вчера. На лошади.

— На лошади? Почему… На какой лошади?! — Его глаза забегали от страха и неожиданности. Он уже окончательно поверил в то, что это на самом деле конец.

— На белой. На белой лошади, — вздохнув, уточнила Вика, — в плаще, со шпагой… И с гитарой. Стоял под балконом и пел серенаду. А потом ускакал. Обещал, что завтра вернется. На корабле. С алыми парусами, если ты еще не понял… Иди ко мне.

Через минуту он уже сидел на полу возле ее ног, уткнувшись в колени, перебирал пальцы и тихонько целовал — каждый по отдельности. Свободной рукой Вика гладила его по голове и рассматривала островок белой кожи, проглядывающий сквозь редкие черные волосы на макушке. По геометрическим стандартам этот островок совершенно не вписывался ни в какие параметры — не овал, не круг, не квадрат и не прямоугольник. Это почему-то ужасно раздражало Вику. До такой степени, что ей захотелось продернуть Павлику волосы, чтобы на макушке наконец образовалось что-нибудь определенное. Сначала нарисовать контурную линию шариковой ручкой, а потом продернуть…

— Послушай, Викуля, а может быть, поедем куда-нибудь на море? На Золотые Пески, на Кипр или, хочешь, в Анталию… Отдохнешь, позагораешь, а? Хочешь отдохнуть?

«Перетрудилась же, бедненькая», — скептически заметила она про себя, а вслух спросила, раздумывая:

— В Анталию?

В комнате зазвонил телефон. Павлик приподнял голову, собираясь выпустить Вику из плена своих объятий, но она снова, слегка нажав, опустила его голову к себе на колени. Он послушно прижался гладко выбритой щекой к ее коже. «Случайность — самое лучшее побуждение» — эта мысль, давно прочитанная в книге, запомнилась Вике, показавшись ей воплощением истины. Теперь она снова подумала об этом и улыбнулась.