В этот день хозяин вернулся очень расстроенный и меня даже не повели гулять, а сразу дали поесть. Они закрылись в другой комнате, долго спорили, ругались, мальчик плакал. Хозяин позвал меня и повел в машину. У меня было нехорошее предчувствие, и оно меня не подвело.

Ехали так долго, что закончились городские огни. Заехав в лес, мы вышли из машины, и хозяин снял с меня ошейник. Подняв с земли палку, он отшвырнул ее подальше. Все как всегда, ведь мы часто так играли. Пока я бегал за палкой, он запрыгнул в машину и умчался. В первую секунду я ничего не понял и стоял как идиот с палкой в зубах, а потом погнался за ним со всех ног. Как бы я ни набирал скорость, его мне было не догнать — машина всегда быстрее…

Я бежал так быстро — ветер свистел в ушах, но вдруг упал почти без чувств. Кровь стучала у меня в голове, а сердце, казалось, вот-вот лопнет. Тут я понял, что меня бросили.

Стало так тоскливо. Я лежал и выл на луну, бездушно смотревшую на меня, и никому не было дела до моего горя. Впервые я узнал, что такое одиночество…

Иногда это чувство посещало меня, когда все уезжали на несколько дней. Но тогда ко мне приходил сосед, гулял со мной, клал в миску еду, а я терпеливо ждал своих, и они всегда возвращались. Ребенок, не снимая обуви, кидался ко мне на шею, крутил мне уши, щекотал живот. Хозяин оттаскивал его от меня, вел гулять, кормил. От счастья я лизал всем руки и вилял хвостом.

Этой ночью я понял, что больше никто не придет ко мне, не будет крутить мне уши и не накормит…

Постепенно выбрался из леса, и вот я живу здесь — рядом с вокзалом, почти сроднился с ним. Но я не один — нас много, таких вот горемык, выброшенных хозяевами на улицу.

Целый день я брожу между вагонов в надежде, что хоть кто-нибудь бросит кусок, но все тщетно. Сытые люди слепы к голодным. Они пышут здоровьем и благополучием, и незачем им видеть голодную псину — это может испортить настроение или, не дай бог, нарушить процесс пищеварения, ведь для них потребление пищи самое святое, потому они целый день жуют, жуют, жуют…

Я чувствуя себя лишним на этом празднике обжорства, потому что как никто другой знаю, что такое голод. Голод стал моим постоянным спутником и уже никогда не покинет меня.

Как тяжело быть вечно голодным, но вдвойне тяжелее голодать среди завалов пищи. Мой желудок сжимается от голода, а вокруг — одни жующие челюсти, не останавливающиеся ни на секунду, масляные пальцы, что пихают в рот еще и еще куски пищи; и опять жуют, запивая все чем-то ядовито-оранжевым…

Поезд ушел, а в моем животе так же пусто, как и раньше. Я подошел к брошенной бумажке от мороженого и облизал ее. Тетя Груня — одна из торговок, с вечно слезящимися глазами и сморщенным, как печеное яблоко лицом, пожалела меня и кинула кусок беляша. Она хоть и пьяница, потерявшая человеческий облик, но не все человеческое в ней умерло, она еще в состоянии сострадать. Это редкое чувство — сострадание — уже вымерло в нашем обществе за ненадобностью. В век высоких технологий такие глупые чувства не нужны, они лишь мешают.

Смеркалось, свинцовые тучи заволокли небо, закапал крупный дождь. Прохожие, укрывшись зонтами, бежали домой, где их ждали вкусный ужин и теплая постель. А я брел по улице, утопая в жидкой грязи, по темным переулком в чужом городе. Нашел пустой подвал и улегся. Тут сыро, холодно, в животе пусто, а на улице дождь, слякоть…

Смотрю на окна и знаю, что в человеческом жилье тепло и сухо, люди сейчас ужинают, и пахнет вкусной пищей. От этих мыслей стало еще грустнее…

Как часто, когда я ходил по улицам, мне казалось, что узнаю своего хозяина! С замирающим сердцем я бросался вслед, скуля от радости, но это был не он…

Каждую ночь я вижу один и тот же сон: сплю и слышу грохот лифта на лестничной площадке, стук каблуков, скрежет замка и детский визг…

Открывается дверь, и я, oдурев от счастья, виляю хвостом и лижу те руки, что любовно ласкают мой загривок. Ребенок дергает меня за уши, трогает мне нос, а я благодушно покоряюсь и тут… просыпаюсь…

Вокзал живет своей жизнью — это государство в государстве, со своими законами и порядками. Для простого обывателя — это место встреч и расставаний, а для нас, бездомных — дом родной…

Целый день я лежу на перроне, люди равнодушно проходят мимо, обходят, а иные перешагивают через меня, даже не замечая…

На соседний путь пришел московский поезд. Из него вывалилась очередная толпа голодающих. Они рванули к лоткам, сметая на ходу беляши, орешки, чипсы, кириешки, хрустики, сникерсы… Лотки, заваленные жратвой, пустеют. Как люди боятся быть голодными! Или они готовятся к третьей мировой, нагуливая жирок?

Девочка с круглым личиком стоит чинно — вся пухлая, розовая. Она ест шоколадный батончик. Рядом стоит ее мамаша и цедит джин-тоник из баночки. Девочка увидела меня и подошла поближе.

— Не трогай его. Он заразный, — резко останавливает её мать. — Лежит тут… шелудивый…

Девочка состроила брезгливую гримасу и отошла в сторону. Я положил морду на пол и закрыл глаза. На душе стало так тоскливо.

— Развелось их, — не унималась мать. — И куда только санэпидемстанция смотрит?

Какое обидное слово — развелось. Не развелось, а вот конкретно такие люди, как эта дамочка, выкидывают нас на улицу, и мы живем, плодимся, болеем, никому не нужные. Вот такие только и ждут от санэпидемстанции, чтобы нас убрали с глаз долой.