Рассвет в окопах
вернуться

Розенберг Исаак
Шрифт:
Мы устало бредем по военной тропе В наш постылый палаточный лагерь — К долгожданному сну. Но послушай! Вот радость, вот странная радость — Зазвенела небесная высь от невидимых птиц, Заструилась музыка на нас, обратившихся к небу.

Так и случилось год спустя: в ночь на 1 апреля поэт с товарищами отправился патрулировать проволочные заграждения вдоль передовой. Назад никто не вернулся. Вскоре были обнаружены останки одиннадцати солдат. Предположительно, противник на них напал внезапно — из засады. А они так устали, так стремились в свой палаточный лагерь, что ничего не заметили на пути. И только один солдат был застигнут врасплох по иной причине — он остановился и поднял к небу отрешенное лицо.

Он слушал жаворонков.

Евгений ЛУКИН

СТИХИ

АВГУСТ 1914

Что в нашей жизни сожжено Пылающим огнем? Сердечной житницы тепло? Печалимся о чем? Есть три начала бытия: Мед, золото и медь. Исчезли золото и мед, Осталась медь греметь. Ожесточилась наша жизнь, И нежность истекла. И жито выжжено в полях, И в сердце нет тепла.

НА МАРШЕ (ВИД ИЗ ЛЕВОЙ КОЛОННЫ)

Мои глаза ловят могучие шеи, Сильно откинутые назад — Их кирпично-красное мерцание. Руки, как огненные маятники, Раскачиваются параллельно хаки — Полевой формы горчичного цвета — В такт машинальному шагу. Мы возрождаем древнюю славу, Обнажая крепкие шеи и руки. Не грохочет кузница Марса; Но прозорливый ум кует железо, Чтоб подковать копыта смерти (Которая сейчас молотит воздух). Слепые пальцы мечут железную тучу Пролить бессмертную тьму На сильные глаза.

СОЛДАТ: ДВАДЦАТЫЙ ВЕК

Тебе любовь моя, Титан! Ужели ты — не я? И Цезарь, и Наполеон Явились из тебя. Из страждущих очей твоих, Что целовала смерть, Они явились в этот мир Сих малых не жалеть. Страданьем взращены твоим, Вечно живыми став, Они твою вобрали мощь, Тебе на плечи встав. Пусть опасаются они Твоих окрепших рук: Ведь спал ты, как Цирцеи хряк, А тут очнулся вдруг.

ДЕВУШКА СОЛДАТУ ПРИ РАССТАВАНИИ

Я так люблю тебя, Титан: Бушует в сердце ураган. Ты на земле такой один — В сто раз сильней, чем Зевса сын. Титан — бунтарь среди людей, И даже старый Прометей По быстроте и силе с ним Никак не может быть сравним. Но серая текучка дней Душе наскучила твоей, А трубы дымных городов Стеснили ширь твоих шагов. Еще недавно, полон сил, Ты непонятным словом был Или свиньи Цирцеи сном. Доныне цепь звенит о том. Она ведь с домом держит связь: Смотри, чтоб не оборвалась. Ведь я хочу тебя опять Цепями старыми связать. Твои глаза, полны огня, Сквозь смерть смотрели на меня. Ты слишком искушал тот свет, Пока я не сказала — нет!

ТРАНСПОРТНОЕ СУДНО

Нелепые смешные акробаты, Сбившиеся в одну кучу, Чтобы скрутить сонную душу, Мы лежим на палубе судна, Но не можем никак заснуть. Промозглый ветер так холоден, А шатающиеся люди так небрежны, Что стоит только задремать, Как немедленно чей-то ботинок — На твоей физиономии.

ЛУЗИТАНИЯ

Хаос! который сливается с воинственной целью, Хаос! который является сердцем неистовой злобы Хаос! который дает разрушать, разбивать, расточать, Освобождая всю мощь безграничного зла, Отточенного разумом железа и динамита. Стальная логика, бездушная техника. Теперь вы получили мирно шедшую Лузитанию, Подарок Германии — всю землю они отдали бы тебе, Хаос.

ДОЧЕРИ ВОЙНЫ

Румяная свобода рук и ног — Расхристанная пляска духа с плотью, Где корни Древа Жизни. (Есть сторона обратная вещей, Что скрыта от мудрейших глаз земли). Я наблюдал мистические пляски Прекрасных дочерей прошедшей битвы: Они из окровавленного тела Наивную выманивали душу, Чтоб слиться с ней в одном порыве. Я слышал вздохи этих дочерей, Сгоравших страстью к сыновьям отваги И черной завистью к цветущей плоти. Вот почему они свою любовь В укрытии крест-накрест затворяли Смертельными ветвями Древа Жизни. Добыв живое пламя из коры, Обугленной в железных войнах, Они зеленое младое время До смерти опаляли, обжигая: Ведь не было у них милее дела, Чем дико и свирепо умерщвлять. Мы были рады, что луна и солнце Нам платят светом, хлебом и вином, Но вот пришли воинственные девы, И сила этих диких амазонок Разбила скипетры ночей и дней, Заволокла туманом наши очи — Блестинки нежных ласковых огней, Загнала амазонским ветром Ночную тьму в сиянье дня Над нашим изможденным ликом, Который должен сгинуть навсегда, Чтобы душа могла освободиться И броситься в объятья амазонок. И даже лучшие скульптуры Бога, Его живые стройные созданья С мускулатурой, о какой мечтают Высокие архангелы на небе, Должны отпасть от пламени мирского И воспылать любовью к этим девам, Оставив ветру пепел да золу. И некто (на лице его сливалась Мощь мудрости с сияньем красоты И мускулистой силою зверей — Оно то хмурилось, то озарялось) Вещал, конечно же, в тот час, когда Земля земных мужчин в тумане исчезала, Чей новый слух внимал его речам, В которых горы, лютни и картины Перемешались со свободным духом. Так он вещал: «Мои возлюбленные сестры понуждают Своих мужчин покинуть эту землю, Отречься от сердечного стремленья. Мерцают руки сквозь людскую топь, Рыдают голоса, как на картинах, Печальных и затопленных давно. Моих сестер любимые мужчины Чисты от всякой пыли дней минувших, Что липнет к тем мерцающим рукам И слышится в печальных голосах. Они не будут думать о былом. Они — любовники моих сестер В другие дни, в другие годы».

РАССВЕТ В ОКОПАХ

Мрак осыпается, будто песок. Древнее время друидов — сплошь волшебство. Вот и на руку мою совершает прыжок Странная крыса — веселое существо, Когда я срываю с бруствера красный мак, Чтобы заткнуть его за ухо — вещий знак. Тебя пристрелили бы, крыса, тут же без церемоний, Если б узнали о твоих, космополитка, пристрастьях: Сейчас ты дотронулась до английской ладони, А через минуту окажешься на немецких запястьях, Если захочешь ничейный луг пересечь — Страшное место последних встреч. Ты скалишься, крыса, когда пробегаешь тропой Мимо стройных тел — лежат за атлетом атлет. Это крепкие парни, но по сравненью с тобой Шансов выжить у них — считай что — нет. Они притаились во мраке траншей Среди разоренных французских полей. Что ты увидишь в солдатских глазах усталых, Когда запылает огонь, завизжит железо, Летящее в небесах, исступленно алых — Трепет какого цвета? Ужас какого отреза? Красные маки, чьи корни в жилах растут, Падают наземь — гниют, гниют, гниют. А мой цветок за ухом уцелел: От пыли лишь немного поседел.