– Все остальные казались мне недостойными вас, – со значением проговорил Вобрен, тогда как Альдо просто заметил, что они очень подходят хозяйке дома.

– И весь дом похож на вас, – добавил он. – Вы окажете нам милость и покажете свою мастерскую?

– Нет. Не обижайтесь, но я еще никого туда не допускала и даже уборку там делаю сама... Когда вспоминаю об этом!

– Но вы все же позволяете любоваться своими творениями, – сказал Вобрен, показав на странную статую из керамики, изображавшую коленопреклоненную слепую женщину и созданную в отчетливо кикладской манере. – Я знаю, что это вылепили вы.

– Не думала, что вы меня так хорошо изучили! Это правда, я выставляюсь, но очень редко и всегда с благотворительной целью. Что касается мастерской, это место, где я раскрываюсь полностью, доверяюсь всем своим инстинктам и порывам, испытываю все муки творчества. И это принадлежит только мне! Оставьте мне право на тайну! Эти розы свидетельствуют о том, что вы отчасти ее разгадали. Разрешите мне не договаривать остальное, цветы же позволят мне думать о вас, когда вы уедете...

Жиль Вобрен сгорал от желания спросить, о ком она будет думать больше, но не посмел сделать этого. Ему и так была неприятна мысль, что они с Альдо прислали одинаковые букеты. Он опасался, что ответ Полины не оправдает его ожиданий, но утешился в момент прощания, когда благоговейно приник к ее руке и услышал, как она шепнула:

– Не позволяйте Диане Лоуэлл надолго завладеть вами и, главное, не говорите ей, что мы друзья. Она вас не выпустит из своих когтей, и я буду очень огорчена!

Морозини она бросила лишь короткую фразу «Берегите себя!», отчего влюбленный пришел в полный восторг. И вполне искренне огорчился, когда по возвращении в отель «Плаза» Альдо обнаружил жалобное письмо от Мари-Анжелин дю План-Крепен: мадам де Сомьер слегла с тяжелейшим бронхитом, поэтому трансатлантическое путешествие отменяется и вряд ли состоится вообще: «Мы простудились за те три дня, что провели в Ментеноне у Ноайлей, когда совершили долгую прогулку без зонтика, невзирая на предостережения старшего садовника. Мы промокли до нитки, но, вернувшись в замок, отказались лечь в постель. Вы же знаете, дорогой Альдо, какие мы! Мы велели Люсьену отвезти нас в Париж, где у нас начался сильный жар. Такой сильный, что профессор Делафуа опасается воспаления легких, которое в нашем возрасте может оказаться роковым. Не могу выразить вам, как я обеспокоена. Обычно мы не выносим постельный режим, однако на сей раз покорно соглашаемся на все...»

Сквозь очень характерный для Мари-Анжелин стиль пробивалась искренняя тревога, полностью вытеснившая сожаления о прекрасном путешествии, во время которого старая дева надеялась не только увидеться с Альдо, но и принять участие в одном из его захватывающих приключений. Сейчас над всем доминировал страх потерять маркизу, хотя близкие привыкли считать ее неуязвимой для болезни и старости. И этот страх передался Альдо, заставив его побледнеть. Он угадывал не высказанный словами призыв о помощи.

– Быть может, она уже... – проговорил он, не решаясь произнести роковое слово. – Письмо было отправлено неделю назад...

– Если бы это случилось, Мари-Анжелин отправила бы тебе телеграмму по радио или по английскому кабелю, который прекрасно работает. Подумай сам: прежде чем вызывать тебя, она обратилась бы к Лизе...

– Ты, конечно, прав, но я все же спрашиваю себя, не следует ли мне немедленно отплыть обратно на «Иль-де-Франс». Если случится худшее, а я окажусь в Ньюпорте, меня будет очень трудно разыскать...

– ...и ты в любом случае приедешь слишком поздно. Слушай, пошли завтра утром телеграмму с просьбой ответить немедленно, и тогда ты сможешь решить с полным знанием дела, возвращаться тебе в Париж или продолжить поиски здесь. В конце концов, ты потеряешь только один день, но зато узнаешь все новости.

Это было мудро. Тем не менее Альдо провел очень скверную ночь и к утру принял решение вернуться во Францию. Никакая охота, сколь бы увлекательной она ни была, не могла устоять перед его любовью к близким. Он мог бы вернуться сюда позже. Отправив свое послание утром; еще до завтрака, и зная, что ответа придется подождать, он проводил Жиля Вобрена на вокзал, где тот должен был сесть на бостонский поезд.

– Чем ты намерен заняться сегодня днем? – спросил антиквар.

– Ждать, конечно! Чем же еще мне заниматься? А затем помчусь в Трансатлантическую компанию, чтобы забронировать место на пароходе. – Внезапно дав волю дурному настроению, он раздраженно добавил: – Ты что, боишься, что отправлюсь за утешением к баронессе Полине?

– Это не самый худший вариант: она надежный друг и может дать хороший совет, – ответил Вобрен таким серьезным тоном, что Морозини стало стыдно. – Лучший адрес, если нужна серьезная помощь. А вот тебе мой, – сказал он, вырвав из блокнота листок, на котором написал несколько слов: адрес отеля в Бостоне и телефон. – Мне бы хотелось, чтобы ты держал меня в курсе.

– Обещаю, что до отъезда обязательно позвоню тебе!

– Спасибо. И еще, если все обойдется и ты все-таки поедешь в Ньюпорт, ты мог бы вызвать меня телеграммой в связи с неотложной необходимостью. Ты оказал бы мне большую услугу!

. Несмотря на всю свою озабоченность, Альдо едва удержался от смеха. Этот хитрец Вобрен никогда не забывал о своих интересах и, доказав величие души советом обратиться за утешением к баронессе Полине, не видел ничего дурного в том, чтобы Альдо помог ему как можно скорее вернуться к своей пассии.