Стихотворения
вернуться

Анфилов Глеб Борисович
Шрифт:

1932, Никифорово

Наше наследие, 1990, № 2.

Февраль

И в небе сказано слово «февраль», И кто-то дверное тронул кольцо, И странный сосед, запрокинув лицо, Поёт про светлый февраль. О, тихая кротость вешних примет И синькой окрашенный снег. Задумчивый мальчик, трёхлетний поэт Мне шепчет, печально лучась — «Я в ручке зажал предвечерний свет, Но он растаял сейчас…» Мы так одиноки у шумных застав, Где вырос, как вызов, над сводами дамб Серый завод-металлург. Нас видят с портфелями в людных местах, Мы мёрзнем, как все, в молочных хвостах, Но в жизни остался нам пушкинский ямб И восковой Петербург. Как знаем мы жгучую ненависть толп К тем, кто настежь души не раскрыл. Шагай же бездумный советский полк По шелесту сломанных крыл. Мы кем-то проиграны чёрту в лото, И нас никому не жаль. И плачем, и плачем, как в белый платок, В наш серебряный светлый февраль.

24 февраля 1933

Наше наследие, 1990, № 2.

18 октября 1914 года

Бомба взорвалась в кипящем котле, С рёвом взметнула солдатскую пищу. Трое остались хрипеть на земле, Десять ушли к неземному жилищу. Вечером в поле туманно-нагом Ухали выстрелы русских орудий, Долго куски собирали кругом И навалили на мёртвые груды. В яме дорожной в версте от огня Их забросали землёй прошлогодней, Гасли осколки осеннего дня, Фельдшер сбивался в молитве Господней.

Наше наследие, 1990, № 2.

«Курок заржавленный…»

Курок заржавленный Чернеет строже. Патроны вставлены Без лишней дрожи. О, сколько искренних Отвергнут помощь, О, сколько выстрелов Проглотит полночь. Поутру сходятся Из дальних комнат, О Богородице Твердят и помнят. Лежит застреленный В цветеньи вешнем. В глазных расселинах Стоит нездешнее. А в далях города Над злым конвертом Рыдают молодо О нём бессмертном.

Наше наследие, 1990, № 2.

Обречённые

И эта ночь вокруг, как чёрная купель, И улиц тишина с больными фонарями. Ты помнишь, — здесь, в кругу недель Мы были умными царями. Но в буднях городских с искусственной луной Мы позабыли наш неугасимый берег, И нам ли возвестить о радости иной, О счастьи завтрашних америк. Нас светом обожгло внезапное окно, Но одинокие — без воли, без испуга Мы падаем опять в бессветное звено. В пределе твёрдом замкнутого круга Идём туда, где что-то суждено. И эта полночь нам подруга.

1908, Москва

Лепта. М., 1995, № 26.

Сольфатара [3]

Видишь? — всадник на римской дороге, где чеканный серебряный свет остриями ложится на камни покинутых башен. Исполнитель тревоги, о котором вещало безумье Тацитовых лет. Нам он ведом, И нам лишь не страшен. Помнишь? — в книгах Каббалы мы прочли: «в эти дни засверкает сильнее стократ Водолей, будут люди и дни бесконечно усталы, но раскроются ало озёра Флегрейских полей [4] . В полночь всадник проскачет и тени назад не отбросит. Обрекающий индекс начертит над каждым крыльцом. Горе тем, кто заплачет, кто очнётся и спросит. Горе спящим в домах и в садах с непокрытым лицом…» [5] Ночь похитила месяц и ярче вдали Сольфатара. На рассвете узнают бездонность вулканных потех. Черногрудая парка к утру приготовит для всех Катапульты сражений и бочки пожара. Наши песни готовы — прозорливые песни свершенья назначенных дней, сотворённые рано… Посмотри: Как свеча от подземных огней, Вдалеке загорелось Аньяно.

3

Сольфатара — вулкан близ Неаполя.

4

Флегрейские поля — вулканический район в Италии, к северо-западу от Италии.

5

В источнике отсутствует закрывающая кавычка (прим. верстальщика).

1908, Петербург; 1909, Москва

Лепта. М., 1995, № 26.

Предки

Нас шестнадцать равнодушно-рослых Сочетавших дни и перепутья. Наши руки на дубовых вёслах Оставляют ржавые лоскутья. Много крови и своей и вражьей Накопили старые кольчуги. Мы с тобой плывём, убитый княже, Все шестнадцать, павшие на юге. Пусть седые греки во вловенях Забивают мертвецов в колоды. Мы хотим лежать в холмах весенних — К своему вернёмся мы народу. От зари предутренней, прохладной До вечерних кликов лебединых Мы лежим безрадостно-громадны И в сердцах у нас не тают льдины. Но едва зелёный луч ущерба Чутко тронет бронзовые брони, Мы ладьи выводим из-под вербы И в ушах вечерних ветр застонет. Мы летим, спешим по водной шири. Рвём веслом сады подводных стеблей. Дальше тёмным волоком до Свири, А потом опять ночною греблей. И когда у капищ Чернограда Огибаем Рюриковы срубы, Нас пронзает прежняя услада, И на вёслах оживают трупы. Древним Ладо в голубом тумане На заре сворачивает волны. Там нас ждут последние расстанья Мы туда и правим наши чёлны.

1913, Москва

Лепта. М., 1995, № 26.

Тоска о сестре

Ветер сильный, родись и послушно провей. Я молю, я велю, я хочу. Ты, что валишь в грозу колокольни церквей. Ты, что медленно гасишь свечу. Прошуми, пробеги в придорожной пыли В голубую вечернюю тень. Зачерпни кукованья в сосновой дали И молчанье ночных деревень. Пронесись молодой над землёй, над водой В чужелюдную землю Бретань. Опрокинься в моря корабельной бедой, И к любимому сердцу пристань. Прозвени, что в словесный наджизненный скит Я ушёл, чтоб себя превозмочь. Прогреми, что и я непогодой убит, Как кулик в воробьиную ночь.

1913, Грязи

Лепта. М., 1995, № 26.

Флаги

Чёрные флаги восстаний Свеют последнюю робость. На башне вечерних ласканий Чёрная плещется лопасть. Гордые вызовы в воздух С песней звонкой метнулись. В душных револьверных гнёздах Пули очнулись. Чёрная вьюга клубящихся тканей Смоет последнюю негу. Птицы исканий Близки к ночлегу. В буднях родились герои — Бойцы с немигающим взглядом. Там, где встретились трое, Трое становятся рядом. В небе, ломаясь, трепещут Молний священные шпаги. Над будущим плещут Чёрные флаги.