Я ахнула и осла въ кресл. Только этого не доставало!

Отвта не понадобилось: его сказало мое лицо. Потомъ началась истерика.

Я выплакалась у Корецкой. Она ни о чемъ меня не разспрашивала. Успокоила, что это еще только въ самомъ начал, и общала, когда придетъ время, устроить все въ секрет.

— Но я, замужъ выхожу! — простонала я.

— За него?

Я опустила голову, колеблясь, лгать или нтъ. Корецкая приняла мое молчаніе за утвердительный отвть.

— Въ такомъ случа, чего же вы струсили? Все будетъ по закону.

Я ушла отъ нея съ нравственнымъ страхомъ передъ Кроссовымъ, — возможность отвтственности предъ этимъ мальчикомъ впервые представилась моимъ глазамъ, — и съ физическимъ страхомъ предъ будущими страданіями, предъ трудностью скрывать свое положеніе. Куда ни обернись, стыдъ и позоръ, позоръ и стыдъ. Я ненавидла себя, Петрова, Кроссова, Корецкую, всхъ! всхъ! всхъ! Вс меня пугали, вс длали мн больно, вс были мои злоди.

Я пришла домой. Когда я поднималась по лстниц, изъ коморки боковушки, сквозь притворенную дверь, украдкой взглянула на меня женщина. Это была жена Петрова. Я видала ее много разъ раньше, но старалась не смотрть на нее: у меня къ ней было ревнивое отвращеніе, я брезговала ею. Теперь я ее разглядла: дебелая красавица-баба — не то мщанка, не то мелкая купчиха, съ румянымъ кормиличьимъ лицомъ и толстымъ тломъ. Ея огромная фигура и неуклюжій станъ смутили меня. Я съ отвращеніемъ подумала, что, можетъ-быть, съ нею то же, что и со мною, и мн стало гадко, тошно, гнусно, и… и я не помню, какъ вбжала въ свою комнату и заперлась въ ней.

Меня всю перевернуло въ нсколько минутъ. Я уже не волновалась, не рыдала, не малодушничала. Я холодно сознавала, что я вся въ грязи, — это доходило до физической галлюцинаціи липкихъ потоковъ, льющихся по тлу, отъ которыхъ хотлось дрожать, ежиться, и казалось, что отъ нихъ ни укрыться, ни отмыться. Я уже никого не ненавидла, ни на кого не жаловалась, да ни о комъ и не думала. И ни о чемъ, кром одного слова:

— Грязь, грязь, грязь.

Пріхалъ Кроссовъ. Какъ онъ полюбилъ меня, милый юноша! Я слушала его восторженную болтовню — болтовню влюбленнаго, у котораго спутанная мысль и языкъ безпорядочно прыгаютъ съ предмета на предметъ, точно обезьяна вперегонку съ попугаемъ. Я улыбалась, я отвчала на вопросы и, кажется, впопадъ, — я не казалась странною. А между тмъ въ голову ко мн не заходила ни одна мысль, кром все той же, одной, стучащей, какъ широкій маятникъ ддовскихъ часовъ:

— Грязь, грязь, грязь.

По отъзд Кроссова я подумала:

«Неужели я буду настолько подла, что выйду за порядочнаго, честнаго молодого человка опозоренная, съ чужимъ ребенкомъ? За что?»

Воспоминаніе о давишней встрч съ женою Петрова встало предо мною. Грязь, грязь, грязь!..

Такъ прожила я два дня, безсонная и безсмысленная, въ закостенломъ самоотвращеніи. А на третій день, ввечеру, я приказала Тан приготовить мн горячую ванну, и когда, посл нея, осталась одна въ своей комнат, то встала на подоконникъ, отворила форточку и цлыхъ полчаса стояла, подставляя разгоряченную голую шею подъ втеръ и гнилую мзгу петербургской ночи.

Потомъ я сла къ столу и начала эту рукопись.

А теперь я, дастъ Богъ, буду умирать. И я ни на кого не сержусь, но и никого мн не жаль, а себя всхъ меньше!

1896 г.