– Это сделал не Фестиваль!

Буря беспомощно вышел за ней на крышу над бальным залом герцога. Клоачный смрад ударил в ноздри – далекий обонятельный след трупов, болтающихся на фонарных столбах во дворе. Политовский скрылся, но его люди ушли не тихо, и мятежные толпы, разгоряченные и разъяренные, учинили много зверств над офицерами и их родственниками. Последовавшие репрессии были суровы, но необходимы…

Копья света ударили из промоин в облаках. Через секунду в холодном вечернем воздухе стал слышен грохот их прохода. Гром зарокотал, отражаясь от оставшихся в городе окон.

– Фестиваль не понимает людей, – спокойно отметила Сестра Седьмая. – Мотивация заключенных в плоти разумов, лишенных осознания реального времени, не поддается моделированию. В силу этого Фестиваль предполагает альтруистическую эстетику. Я вопрошаю: это есть произведение искусства?

Буря Рубинштейн мрачно уставился на город.

– Нет. – Ему тяжело было это признавать. – Мы надеялись на лучшее. Но людям нужно руководство и сильная рука, без нее они устраивают беспорядки…

Сестра Седьмая издала странный хрюкающий звук. Буря не сразу понял, что она над ним смеется.

– Бунт! Свобода! Конец стеснения! Глупые люди. Глупые неорганизованные люди, не чующие своего места среди людей. Им необходимо нюхать мочу в углу норы. Делать военную музыку. Много маршировать и убивать многочисленно. Это не есть комедия?

– Мы возьмем все это под контроль, – непреклонно ответил Буря. – Этот хаос – не наша судьба. Мы же стоим на пороге утопии! Эти люди, когда их выучат, будут вести себя рационально. Грязь, невежество и десятки поколений гнета – вот то, что вы видите здесь. Это исход неудачного эксперимента, а не судьба человечества!

– Тогда почему ты не скульптор, вырезающий новую плоть из старой? – придвинулась ближе Сестра Седьмая. Шумное дыхание с капустным запахом напомнило ему морскую свинку, которую ему купили в шесть лет родители. (Когда ему исполнилось семь, был голод, и свинка пошла в котел.) – Почему ты не построишь новые разумы для своего народа?

– Мы все исправим, – еще раз подчеркнул Буря. Еще три изумрудного цвета звезды пролетели над головой – они изломанными спиралями гонялись друг за другом, потом развернулись и улетели за реку, как разумные метеориты. Если сомневаешься, смени тему. – Как ваш народ сюда попал?

– Мы Критики. У Фестиваля много свободных емкостей для разумов. Он привез нас, как Край и прочих, кто прячется в темноте. Фестиваль должен путешествовать и узнавать. Мы – путешествуем и меняемся. Находим, что сломано, и Критикуем, помогаем сломанному себя восстановить. Достичь гармоничной тьмы и сытой ульевости.

Что-то высокое и мрачное пробежало у Бури за спиной. Он поспешно повернулся и увидел нечто многосуставчатоногое, с птичьими лапами ступней, с каким-то диким пучком сверху. Ноги согнулись в коленях, тело опустилось и повисло почти напротив балкона, столь же темное и незаманчивое, как пустая носовая дырка черепа.

– Идем, поехали. – Сестра Стратагем Седьмая стояла сзади, между Бурей и его кабинетом. Это было не предложение, а команда. – Будем тебя хорошо изучить.

– Я… я… – Буря вдруг замолчал, схватился рукой за горло, нащупал кожаный ремешок, который на нем был, и дернул за его конец. – Охрана!

Сестра Седьмая подкатилась к нему, тяжелая и неумолимая, как землетрясение, сбросила его в избушку на курьих ножках, снова издав то же носовое фырканье. Тут же у нее за спиной послышалось яростное шипение и беспорядочная стрельба, и первый из наемных охранников ворвался в двери кабинета. Рубинштейн оказался на полу, а на нем – две сотни килограмм, прижимающих его к полу. Избушка накренилась, потом пошла вверх, как лифт, ухнула вниз и понеслась имитацией санок на зимнем празднике. Буря закашлялся, не в силах вдохнуть, но задохнуться не успел – Сестра Седьмая слезла с него и села на что-то вроде вороньего гнезда из сухих веточек. Она улыбнулась страшным оскалом, показав клыки, потом вытащила здоровенный овощной корень и стала его грызть.

– Куда вы меня везете? Я требую, чтобы меня немедленно…

– В Плоцк, – ответила Критикесса. – Учиться понимать. Морковку хочешь?

За Мартином пришли, когда он спал. Дверь каюты с треском распахнулась, вошли два здоровенных матроса, включился свет.

– Что стряслось? – спросил разбуженный Мартин.

– Встать!

В дверях стоял старшина.

– А что…

– Встать!!! – Одеяло слетело, Мартина стащили с кровати, не успел он еще даже проморгаться. – Быстро!

– Да что случилось?

– Заткнись, – сказал один из матросов и небрежно отмахнул Мартина по лицу.

Тот упал на кровать, а второй схватил его за левую руку и надел браслет наручников. Когда Мартин попытался поднести руку ко рту, болевшему и горячему, но, в общем, целому, ему надели второй браслет.

– На губу его. Быстро!

Мартина протащили через дверь, голого и в наручниках, спустились с ним на уровень ниже машинного отделения и ядра двигателя. Все это происходило в болезненно-размытом свете. Мартин сплюнул и увидел сгусток крови, распавшийся каплями на полу.