— Четвертый раз бьют парня, — со смехом сказал Лепихин.

— Расскажи толком, — произнес Крашенинников. — Каждый обычай народов весьма интересует Академию. Познание обычаев важно для науки.

Лепихин развел руками:

— Смехотворный обычай. У камчадалов всегда женихов сначала бьют. Вот в той юрте живет один, прозвищем Талач, по-ихнему, а по-нашему, значит, «морской кот». Девка у него есть, дочь, зовут ее Кениль. Задумал взять ее в женки тот, кого сейчас били, сказал Талачу. Ну, у Талача сказ короткий: «Сумеешь ухватить Кениль, — твоя будет».

Крашенинников внимательно слушал.

— А порядок такой, — продолжал Лепихин. — Оденут невесту в три, а то в четыре кухлянки да сетями опутают. И положат девку на оленьих шкурах в юрте, а сами спрячутся, и лежит она там будто одна. А жених должен неприметно в юрту прокрасться, распутать невесту и все кухлянки с нее снять. А родные того и ждут. Как только тот к ней, они набрасываются и давай колотить жениха.

— Дале говори! Занятный обычай, похоже на старинное наше умыкание девушек, — сказал заинтересованный Крашенинников. — Надобно записать это в меморию. Говори дале.

— Ну, исколотят, — засмеялся Лепихин, — помешают распутать невесту, — значит, свадьбе не бывать. Значит, начинай жених сначала.

— Ну, а тут как дело?

— Тут-то так. Талач непрочь отдать свою девку. Да жена у Талача-то ведьма, простыла злая, Чакава зовут. Вот эта ведьма и не хочет отдавать Кениль за того молодца. Сегодня четвертый раз подстроила ему капкан. Рожу в кровь исцарапала.

Синеглазый Миша Кобычев ввязался в разговор:

— Уговора у них не было. Захотят выдать, небось, только для прилику запутают дочь-то...

Крашенинников и Миша пошли вдоль юрт.

— Нашел я подходящего камчадала, — говорил Миша. — Сам он из стойбища, что за Горячими ключами. Изрядный толмач. Звать его Тырылка. Вот он стоит, дожидается.

— Зови его.

Крепкий, мускулистый Тырылка, часто помаргивая острыми узкими глазами, говорил потом Крашенинникову;

— Не зови нас — камчадал, бачка. Нашему народу имя есть. Ительмен. Русское слово — житель. По-нашему — ительмен.

Поздно вечером Крашенинников при свете двух плошек — эек, со светильнями из моха, потрескивавшими в нерпичьем жиру, писал в свою тетрадь-меморию:

«Один я поеду в первое путешествие по Камчатке, на собаках поеду, прямо на восток. Сученки собачьи тут худеньки, а в езде норовисты и быстры. Довезут до Горячих ключей, и то на первый раз ладно. Посмотрю, что такое за Горячая река. Своих троих оставлю здесь, в Большерецке. Им и тут работы хватит. А если опасно, то один я пропаду, а они живы останутся».

Скрипит гусиное перо по шершавой толстой бумаге. Храпит Плишкин на теплых полатях. Шуршат тараканы, и заунывный ветер тонко посвистывает за стенами избы. В щель под порогом тянет неприятным холодом и запахом прелой рыбы.

За стеной прогорланил петух. А Степан Петрович все писал, склонившись над столом.

К Горячим ключам Крашенинников тронулся 17 января 1738 года. Провожал его весь Большерецк. Ительмены и казаки помогали укладывать и увязывать поклажу на санки. Тырылка осматривал снаряжение, прикрикивал на собак, суетился, говорил Крашенинникову:

— Гляди, бачка. Ай, хороши собаки! Ай, жирные собаки! Летом бегали в тундру, мышей копали, мышей жрали много. К рекам бегали, рыбу лапами ловили, как медведи. Ух, сильные собаки! Довезут до Горячей реки. Это я, твой верный харо [1] , говорю верно, бачка.

За последние недели Крашенинников успел выучиться немного говорить по-ительменски и теперь спросил Тырылку:

— Хороши ли шежхед? [2]

Тырылка радостно засуетился:

— Э, э... Наш шежхед на костяных полозьях. Из моржовых ребер полозья. Нарты побегут скоро, скоро! Сам злой Пиллячуч не догонит...

Один из ительменов, сопровождавших Крашенинникова, должен был идти по целинному снегу впереди собак и прокладывать дорогу.

Румянолицый бородатый человек бросил ему какое-то замечание.

— Что он сказал? — спросил Крашенинников Тырылку.

— Уминать снег крепче, Галач сказал. Садись, бачка...

Кто считал версты и расстояния в этом далеком краю, в заснеженных просторах, освещенных низким багровым солнцем?

Нестерпимо блестят искристые льды. На лицо Крашенинникова опущена частая черная сетка из конского волоса. Она предохраняет глаза от нестерпимого блеска снега. Видит Крашенинников сквозь сетку, как движется впереди саней ительмен. На ногах у него широкие «дайки», похожие на решета из гнутого дерева, обтянутые оленьими шкурами. Быстро скользят по твердому снегу легкие санки. Тянут их четыре собаки в упряжке. Рядом на лыжах бежит Тырылка, переговариваясь с худым длинноногим ительменом, который правит передней упряжкой. Это Кашак, собачий кучер, каюр. Он машет кривой палкой — ошталом, свистит, кричит на собак: