— Теперь — хва–а-алят! И совет Академии художеств признает! А совсем недавно твердили: не так пишешь. Рисуешь сла–а-або. — Он подошел к Вере Леонтьевне, посмотрел в ее черные глаза. — Понимаешь, голубушка, хотели, чтобы я писал по академическим ка–а-анонам, — Выпрямился, направился к мольберту. — А я не хочу, я — сам! Спа–а-асибо Крамскому и Репину. Всегда поддерживали. И нынче, и на Васильевском острове, когда ретушировал портреты.

Куинджи замолчал, взял маленькую скамеечку, подсел к жене. Осторожно прикрыл широкой смуглой ладонью ее руку, лежавшую на колене.

— В твое отсутствие заходили Репин и Крамской, — проговорил он. — Илья Ефимович долго рассматривал картину. А потом воскликнул: «Ты, Архип Иванович, волшебник и чародей. Еще никто так не писал свет, как ты… Ты хоть сам-то понимаешь это?» Обнял меня и засмеялся… Славный у нас, голубушка, земляк. Редкого дарования художник. О нем еще услышат… А Крамской смотрел молча. Но лицо светилось. Глубокие глаза — умные, пристальные. Уходя, сказал: «Необыкновенно!» Посоветовал не смешивать минеральные краски с химическими…

— Ну, не буду отвлекать, — прервала Вера Леонтьевна и поднялась со стула, — Задержала тебя… Слышишь, уже к заутренней звонят.

Она вышла. Архип Иванович подошел к небольшому коричневому столику из полированного дуба. На нем лежали ящик с красками, палитра и кисти. Вера Леонтьевна по вечерам, когда муж уходил из мастерской, тщательно вымывала кисти, убирала краски, чистила палитру. С благодарностью подумав о жене, он принялся за работу.

Стоя вполоборота к мольберту, то и дело бросал взгляды на картину, словно прицеливался прищуренными глазами в избранную точку. Вскоре на палитре бугрились выдавленные из тюбиков краски разных цветов. Куинджи обмакнул в масло щетинистую кисть и повернулся к полотну. Изучающе долго вглядывался в картину и медленно смешивал краски, создавая нужный тон. Потом стремительно подходил к мольберту, энергичным движением руки наносил на полотно два–три мазка и снова отступал назад…

За работой не заметил, как приблизился полдень и те два часа открытых дверей, когда в мастерскую разрешалось входить любознательным петербуржцам и гостям столицы.

Уставший Архип Иванович опустился на стул. Пока ходил с палитрой к полотну и обратно, вроде бы и не замечал, как ноют ноги. Но стоило сесть — сразу почувствовал боль в суставах. Не молодой уже человек — скоро разменяет пятый десяток. Самая пора уединиться и работать, работать, работать. Но и с петербургским зрителем надо считаться. «Ничего. На следующей неделе здесь будет тишина, — подумал Куинджи. — Выставлю картину в Обществе поощрения художеств, покажу ее Петербургу. Князь обещал на днях уплатить… Дом нуждается в ремонте. И начинающим помочь нужно, чтобы не бедствовали, как мне пришлось в юности…»

Кареты — синие, серые, зеленые, красные с голубым, черные полированные пролетки, солидные коричневые дилижансы с гербами и без оных выстроились гуськом от здания Общества поощрения художеств вдоль тротуара Большой Морской улицы до Невского проспекта. Над городом висел густой промозглый туман, он окутал дома, заполонил улицы, переулки и дворы. Прохожие медленно передвигались вблизи зданий, держа над головами раскрытые зонты, будто они могли уберечь их одежду от въедливой сырости.

У парадного подъезда Общества толпились люди. Казалось, они хотели укрыться за высокими черными дверями от удушливого тумана, но их задерживали, впуская в здание небольшими группками. На ступеньках перед входом над толпой возвышался Куинджи. В сером драповом пальто с расстегнутым воротником, без головного убора, с возбужденным лицом и блестящими глазами. То и дело раздавался его голос:

— Господа! Не напирайте! Эт-то, все посмотрите. Это я вам говорю.

Отсчитывал человек двадцать и впускал в здание.

— Не волнуйтесь, господа! — снова упрашивал он. — Господа, уверяю вас…

В небольшом зале с задрапированными окнами висела одна–единственная картина в золоченой массивной раме, освещенная сбоку керосиновыми лампами. Внизу под полотном виднелась надпись: «Лунная ночь на Днепре». Что-то ошеломляющее, непередаваемое словами, заставляло посетителей застывать на месте при первом взгляде на картину, хотя сюжет ее был удивительно прост и понятен. Высоко в чистом бездонном небе, обрамленном светящимися облаками, сияла открытая луна, серебристо отражаясь на мелкой зыби величественной потемневшей реки. На берегу, на фоне лунной дорожки, пересекавшей реку, высился ветряк. Вокруг него теснились приземистые хатки–мазанки. В одной из них в сиротливом окошке едва теплился оранжевый свет.

Напряженное молчание зрителей, пораженных увиденным, длилось минуту–другую. Потом раздавались удивленные восклицания. Люди начинали перешептываться:

— Может, фокус какой?

Наиболее решительные подходили к картине, пытались заглянуть за раму и за темную драпировку, на которой она висела.

— Ей–богу, подсвечивание с той стороны!

— Вот видите, какой поразительный эффект могут вызвать краски. Прямо-таки колдовство какое-то, — проговорил высокий мужчина в дорогом пальто с бобровым воротником, обращаясь к своему соседу. — Нет, вещь неимоверно талантливая, полна лиризма и поэзии южной ночи. Какая-то иллюзия света.