Шрифт:
— Чего сидите, женщины? Надкладезную открыли! — говорит, подходя к ожидающим, дворничиха.
И женщины, взяв свои кувшины и бидончики, торопливо выстраиваются в очередь к синей часовне. При этом они препираются. Дама в горжетке, поджимая губы, говорит женщине, которая прервала свой певучий рассказ:
— Вы здесь, гражданка, не стояли!
Та принимает вызов:
— Еще чего скажи, не стояла! Да меня тут каждый знает!.. И привела я ее, милые вы мои, сюда... И приложилась она к мощам... И попила водички...
Но дама в горжетке снова перебивает рассказ о чудесном исцелении. Она еще сильнее поджимает губы и цедит:
— Может, вы где, гражданка, и стояли, но только не передо мной.
— Ладно вам, женщины, — примирительно сказала дворничиха. — Воды, что ли, в водопроводе не хватит? А ты, рыженькая, чего очередь не занимаешь? — спросила она у Аси.
— А зачем? — удивилась Ася.
— А ты будто не знаешь? Святая вода, — объясняет дворничиха. — Посуда есть с собой? Нет? Сходи в лавку, купи пустую поллитру. Постой в очереди и набери. Домой свезешь, мать спасибо скажет.
И не поймешь, серьезно она говорит — или шутит.
— Вы смеетесь? — догадалась Ася.
Дворничиха в сердцах сказала:
— А что ж мне, плакать над вами, над дурами? Ты-то небось из Москвы сюда приехала. А зачем? Ну, они, понимаю, одна — темнота, другая — барыня, а ты здесь чего делаешь? Чему тебя только в школе учили, тьфу!
Ася хотела ей объяснить про себя, но потом безнадежно махнула рукой: «Не поверит!»
Экскурсанты спешат куда-то в глубину внутреннего двора. Может, ей тоже туда?
Нет, ей не туда. Там висит вывеска «Музей». В музей она не собирается. А рядом с музеем белая церковь. Сквозь приоткрытую дверь доносится заунывное пение хора.
Некто очень молодой, в длинной, до пят, черной одежде, с льняными волосами, падающими на плечи из-под бархатной шапочки, и смиренно опущенными глазами, похожий на отроков, которых Ася видела в Большом театре, когда была на «Борисе Годунове», медленно идет к церкви.
— Гляди-ка, — говорит турист. — Кто это? Девчонка?
— Да нет, вроде парень.
— Может, из семинаристов он? — догадывается дотошный турист. — Нет, те вроде пообыкновеннее будут.
О том, что интересует Асю, ей уж, во всяком случае, не у кого спрашивать. Ася идет дальше. В углу двора работает ленточный транспортер. Он подает кирпич на восстанавливаемую угловую башню. У транспортера — подсобницы в надетых для работы стареньких кофтах и лыжных брюках, которые видны из-под юбок. На лесах — парни в спецовках. У них, что ли, спросить, где тут семинария? Совестно, люди рабочие.
А может, тоже какие-нибудь монахи-каменщики?
Ася свернула направо. И вот перед ней, за железной решеткой ограды и аккуратным газоном, длинное здание. Большая часть его облицована пестрыми плитками, и от этого оно все какое-то пряничное. Другая, меньшая, сложена из красного кирпича. Напрягая глаза, Ася читает вывеску у дверей. Золотыми буквами написано: «Духовная семинария». Тут, значит, учится Павел.
Как все было бы просто, если это был бы обычный институт! Она вошла бы сейчас в эти двери, спросила: «Где у вас тут канцелярия?». Сказала бы в канцелярии: «Мне нужно найти студента Павла Милованова», — и все в порядке.
А тут хотя какие-то люди, и не только в рясах, а обыкновенные, входят и выходят сквозь эти двери, она понимает, что ни за что не перешагнет невидимую линию, которую Павел прочертил сам, когда сказал первый раз: «у нас» и «у вас». «Граница»,— думает она.
А вот и собака и часовой. В палисаднике стоит аккуратная собачья будка, и перед ней на длинной цепи взад и вперед бегает выхоленная черная овчарка. А чуть поближе к дому тоже взад и вперед ходит, бесшумно ступая, не то поп, не то монах в очках на деловитом лице, с длинными черными волосами, в длинной рясе. У него в руках раскрытая книга, и, похаживая, он поглядывает то в нее, то по сторонам.
«Дежурный, наверное», — думает Ася. Она садится на скамейку напротив ворот семинарии. Ждет. За оградой все прохаживается бесшумная черная тень на красном фоне стены да повизгивает овчарка, жалуясь на свою цепь.
Ася долго сидит на скамейке. И мимо нее, как в страшном сне, все время мелькают черные тени — попы, молодые и старые. Она никогда не видела столько попов сразу. Молодых больше. Некоторые, видно, возвращаются из города, несут чемоданчики, свертки, портфели. И другие люди прохаживаются тут: не в рясах, но с аккуратными бородами, в очках, профессорского вида. Рассуждают о вчерашнем заседании кафедры, о расписании занятий. И семинаристы тоже проходят. Они в черных кителях и черных брюках. Так бывал обычно одет и Павел. Но она не знала, что это форма. Когда идут мимо дежурного попа, семинаристы замедляют шаги и приглушают голоса; когда заворачивают за угол и видят Асю на скамейке, все, как по команде, поворачивают к ней головы, разглядывают.