— Извините. Я имел в виду психолога. Оговорился, — кляня и прощая себя в одно и то же время.

Она обернулась — достаточно, чтобы продемонстрировать ему приподнятую бровь, пряча правый глаз за подушкой, а затем снова вернулась к созерцанию стены.

— Оговорились?

— Я имел в виду психолога.

— Нет, по-моему, вы имели в виду директора.

— Психолога, — упрямо повторил он. Быть может, чересчур раздраженно. Что-то в фамильярности этой ситуации его беспокоило. Ему не следовало на пушечный выстрел подходить к ее личным покоям.

— Как скажете. — А затем, словно играя на его дискомфорте, она снова повернулась на бок лицом к нему, по-прежнему обнимая подушку. И, воззрившись на него, сказала с этаким сонным бесстыдством: — Что, если мы обменяемся информацией?

— Что вы имеете в виду? — Он прекрасно понимал, что она имеет в виду.

— Вы отвечаете на вопрос, и я отвечаю на вопрос.

Он помолчал, мысленно положив на одну чашу весов риск, а на другую — вознаграждение. Можно ей соврать. Можно ей врать день-деньской, а она даже не догадается.

— Ладно, — промолвил Контроль.

— Хорошо. Я начинаю. Вы женаты или были ли когда-либо женаты?

— Нет и нет.

— Ноль-два. Вы гей?

— Это еще один вопрос — и нет.

— Что ж, справедливо. Теперь спрашивайте.

— Что случилось на маяке?

— Чересчур обще. Будьте поконкретнее.

— Когда вы зашли внутрь маяка, поднимались ли вы наверх? Что вы нашли?

Она села, опершись спиной о стену:

— Это два вопроса. Почему вы так на меня смотрите?

— Я не смотрю на вас ни так, ни эдак. — Он только что обратил внимание на ее груди, и теперь силился снова их не замечать.

— Но это два вопроса. — Очевидно, он отреагировал правильно.

— Да, на этот счет вы правы.

— На какой же вам нужен ответ?

— Что вы нашли?

— Кто сказал, что я помню об этом хоть что-то?

— Вы только что. Так что говорите.

— Дневники. Уйму дневников. Засохшую кровь на ступенях. Фотографию смотрителя маяка.

— Фотографию?

— Да.

— Можете ее описать?

— Двое мужчин за пятьдесят перед маяком, рядом-девочка. Смотритель маяка посередине. Вы знаете его имя?

— Саул Эванс, — сказал он, не подумав. Но не увидел в том вреда, уже погрузившись в раздумья над значением того, что фотография, висящая в кабинете директрисы, имеется и на маяке. — Это ваш вопрос.

Он увидел, что она расстроена. Нахмурилась, ссутулила плечи. Сразу видно, что имя «Саул Эванс» ровным счетом ничего ей не говорит.

— Что еще вы можете мне сказать о фото?

— Оно было в рамке, висело на стене средней площадки, и лицо смотрителя маяка было обведено кружком.

— Обведено? Кто его обвел и почему?

— Это еще вопрос.

— Да.

— Теперь расскажите мне о своих увлечениях.

— Что? Зачем? — Такой вопрос скорее уместен в большом мире, а не Южном пределе.

— Что вы делаете, когда вы не здесь.

Контроль поразмыслил об этом.

— Кормлю кота.

Она рассмеялась — вернее, фыркнула, закончив коротким приступом кашля.

— Это не хобби.

— Скорее призвание, — признал он. — Нет, но… бегаю. Люблю классическую музыку. Иногда играю в шахматы. Иногда смотрю телевизор. Читаю книги — романы.

— Тут ничего выдающегося, — отметила она.

— Я никогда и не претендовал на уникальность. Что еще вы помните из экспедиции?

Она нахмурилась, словно бремя бровей, навалившееся на остальные черты лица, поможет памяти.

— Это очень широкий вопрос, мистер директор. Очень широкий.

— Можете отвечать на него, как захочется.

— О, спасибо вам.

— Я просто имел в виду…

— Я знаю, что вы имели в виду, — отрезала она. — Я почти всегда знаю, что вы имеете в виду.

— Тогда ответьте на вопрос.

— Это добровольная игра, — пояснила она. — Мы можем прерваться в любой момент. Может, мне хочется остановиться сейчас. — Снова бесшабашность или нечто иное?

Она вздохнула, скрестив руки:

— Наверху случилось что-то плохое. Я видела что-то плохое. Но не вполне уверена, что именно. Зеленое пламя. Туфля. Все спутано, будто в калейдоскопе. Приходит и уходит. Чувство такое, будто я принимаю чьи-то чужие воспоминания. Со дна колодца. Во сне.

— Чьи-то чужие воспоминания?