Том 4. Стихотворения
вернуться

Бальмонт Константин Дмитриевич
Шрифт:

Над зыбью незыблемое

Шумит, шуршит и шелестит   Шипучий вал, свой бег свершая. Шершав шатучей влаги вид,   Вода морей, она чужая. Не пролепечет ручейком   Ту сказку воркотливой няни, В которой с чудом ты знаком,   Вступая в мир по светлой грани. В воде морей и нет реки,   Хоть в Море все впадают реки. А как шуршат нам тростники,   Когда полюбим мы – навеки, Навеки милое лицо   Любовью расцветет в апреле, И от души к душе кольцо   Перескользнет под стон свирели. Но эта летопись была   В родной глуши лесного края, Где гуд густой колокола   Качают, в помыслы вливая. Где в каждый день наш входит звон,   Ласкает Божья близость храма, И лики темные икон   Овиты дымкой фимиама. Но эта летопись цвела   В краю, где в зимний сон тягучий Внезапно входит вздох тепла,   Под мартовской лиловой тучей. Где Благовещенье, – как дух   В полутелесной оболочке, – От сердца к сердцу шепчет вслух:   «Дарите синие цветочки». Где с выси солнечных зыбей   Нисходит тайна без названья, – Где не стреляют голубей,   А нежно чтут их воркованье. Но эта летопись была, –   Ее не предадим ущербу! – Там, где, христосуясь, пчела   Целует золотую вербу. И вот чужой мне Океан,   Хоть мною Океан любимый, Ведет меня от южных стран   В родные северные дымы. И я, смотря на пенный вал,   Молюсь, да вспрянет же Россия, Чтоб конь Георгия заржал,   Топча поверженнаго Змия!

Работница

…В пустыни Иоанна Крестителя Твоего дивиим медом воспитати благоизволил еси…

Требник
Познав, что дни проходят строго, А не полетом мотылька, Лишенный отчаго порога, Внимаю, как гласят века: – Одна работница у Бога, Что тайну поняла цветка. Пчела с прозрачным легким звоном, Пока в дыму кузнец кует, Не меньше трудится по склонам, Своим трудам теряет счет, И по обителям зеленым Душистый собирает мед. Жужжит причастница расцвета, Летит лобзальница цветка, Вся в хлопотах весну и лето, Ей жизнь трудна, ей жизнь легка, И полный сот, богатство это, У ней берет моя рука. О, вестник – ангелу соседний, Живи, пчела, летай, звучи. Твой дар другой, твой воск – с обедней, И Солнце льет в него лучи. Мы провожаем в путь последний – Гореньем восковой свечи.

Зимняя

И в яви, и во сне,   Я бусинки качаю, В оснеженной стране,   Где всюду ветер с краю. Здесь всюду белый вид,   Лишь с синеватым оком Ворона пролетит   В безмолвии глубоком. Да в снеге сея знак,   Ко мне проскачет близко, Ведет свой след беляк, –   От зайца рукописка. Мелькнет вдали мужик,   Вон розвальни, савраска. И снова – дикий лик,   Одна лесная сказка. На восемь долгих лун   Из облачной утробы Доносится бурун   И громоздит сугробы. И в поздний час, и в рань,   Среди ветров сугубых, Везде деревья, глянь,   В пушистых, белых шубах. Но оттепель была   Почти что здесь неделю, Я бусинки сплела,   Их в ветре колыбелю. Ты думаешь, я кто?   Волшебница какая? Царевна ли? Не то.   Моя судьба иная. Весь белый мой покров.   Старинной ели детка, Боярышня лесов,   Лишь зимняя я ветка.

Нежужжащия

Сонмы летящих, какая в вас нега, Воздухом спетый танцующий стих. Белыя пчелы с далекаго брега Облачных рек и озер снеговых. Если б вы были в гремучем июле, Вы бы сомчались стезей грозовой. Ныне безгласный вас выпустил улей Веющий, реющий, тающий рой.

Высокия судьбы

  Высокия звезды,   Высокия судьбы, С дорогой на тысячи лет.   И каждый пробег их   Ликующий праздник, В лучистое пламя одет.   Не им ли молились   На башнях высоких, Смотря в голубой небосклон,   Чтецы звездословья,   Которыми славен Нетленный в веках Вавилон.   Не их ли узором   В бессмертном Египте И вязью согласных их строк,   В Луксоре, в Карнаке,   В святилищах вещих, Горит храмовой потолок.   Не ими ли спеты,   Под гусли Давида, Такие столетьям псалмы,   Что вот и сегодня,   Под звон колокольный, Их хором воспомнили мы.   О Страшном, что ходит   Один по высотам, В гореньи нездешней красы,   Вещал богоизбранный   Иов и пытку На зведные бросил весы.   Высокия судьбы   Разведал в созвездьях, Любовник пустынь, Бедуин,   Летя на арабском   Коне за самумом В просторе песчаных равнин.   Самумом промчался,   Но в тысяче царств он Взнесенную вскинул мечеть,   И в ночь правоверным   Поют муэззины, Их голос – призывная медь.   А если ты духом   Морской и воздушный, Спеши пересечь Океан, –   Везде звездочетов   Родных ты приметишь Всемирно раскинутый стан.   В краях, где агавы   Цветут величавы, Над гладью лагунной воды,   Громадой стоят   Пирамидные храмы Во славу Вечерней Звезды.   И если ты хочешь   Безплотных свиданий В обители лунных невест, –   Дойди до оплотов,   Где кондор верховный, Где Южный возносится Крест.   И если ты хочешь   Священных сказаний О звездных зачатьях, – читай,   Взглянув на великий   Подсолнечник мира, Венчанный драконом Китай.   И если ты станешь   У чуждаго брега, У края гремучей воды, –   Припомни свой Север,   С единым недвижным Престолом Полярной Звезды.   И в час прорицаний,   В час полночи вещей, Свой дух в среброткани одень.   К пределам желанным   Помчит тебя быстро Твой северный Звездный Олень.

Ива

Чуть-чуть под ветром качалась ива, Пчела жужжала и налету, Замедлясь, мед свой пила счастливо, Затем что ива была в цвету. Потом Июль был. Горели тучи. Был громоносный над миром час. И ветер пьяно пропел шатучий, Что и плакучей – удел есть пляс. Потом, как клином вверху летели, Серея, гуси и журавли, Я срезал ветку, и звук свирели Пропел, что счастье мы все сожгли. Пожар по лесу разлился жгучий, И строил ветер свой посвист-свист. А ветви ивы чредой плакучей Роняли в воду текучий лист. И дымный, зимний, весь хрусткий воздух Велел на тело надеть тулуп. Для тех, кто сеял, у печки роздых, А кто не сеял – голодный зуб. И вились вьюги, мелись мятели, Весь мир был белый разъятый зев. Оцепенелый, я из свирели, Как нить кудели, крутил напев. А в свежем марте дохнули предки Таким уютным родным теплом. И опушились на вербе ветки, И в прорубь неба собрался гром. Копил он силу и нес апрелю Из молний пояс для новых дней. Смотрю в окно я. Смотрю. Свирелю. Учись у Солнца смотреть ясней. Как свежи в песне все переливы, «Христос Воскресе!» всем говорю. Пчела целует цветочек ивы, А я целую мою зарю.

Надпись на коре платана

Платан, закатный брат чинара, Что ведал всполох наших дней, Когда была полнее чара И кахетинское пьяней.   Ты в Капбретоне знаменито   Простер шатром свою листву.   Но помню дальняго джигита   И мыслью о моем живу. Мое – кинжал, копье и пушки, Набег, где пленник мой – Шамиль, И на Кавказе – юный Пушкин, Чей каждый возглас – наша быль.   Мое – над Пятигорском тучи   И котловина диких гор,   Певучий Лермонтов над кручей,   Поэта – с Небом разговор. Мое – средь сумрачных ущелий, Гость Солнца в Грузии, я – сам, Моя любовь, Тамар Канчели, Чье имя отдаю векам.   Мое – от моря и до моря   Луга, поля, и лес, и степь,   И в перезвоне, в переборе,   Та молвь, где в каждом звуке лепь. О, Русский колокол и вече, Сквозь бронзу серебра полет. В пустыне я – лишь всклик Предтечи, Но Божий Сын к тебе идет.

Колокольчик

Чашей малою качаясь, говоря с самим собой, Нежно впил глоточек неба колокольчик голубой. Он качнет свой взор налево, сам направо посмотрев, На земле намек на небо, колыбелится напев. А с бубенчиками дружен, серебра зазыв живой, Колокольчик тройки мчится по дороге столбовой. Говорунчик, гормотунчик, под крутой дугою сказ, Двум сердцам, чей путь в бескрайность, напевает: «В добрый час». Что законы? Перезвоны легче пуха ковыля. Что родные? Два живые, двое – небо и земля. И уж как он, колокольчик, сам с побегом столь знаком, Бьется в звонкую преграду говорливым язычком. Коренник – как бык могучий, шея в мыле, пламя взгляд, А встряхнутся пристяжныя, – и бубенчики звенят. И пером павлиньим веет, млеет шапка ямщика. Как бывает, что минута так сладимо глубока? В двух сердцах – один созвучный колокольчик-перебой. Взор «Люблю!» во взор излился. Колокольчик, дальше пой. Шире. Дальше. Глубже. Выше. Пой. Не думай ни о чем. Солнце степь – всю степь – рассекло – как мечом – одним лучом. Скрылись в солнце. И, качаясь, говорит с самим собой – «Жив я, впив глоточек неба!» – колокольчик голубой.

Нежная тайна

Моей солнечной Нинике

Как не любить тебя? В горнице сердца, где все – сребробить, Все – златоткань, мне желанно любимую тайну хранить. Нежная тайна открылась мне в песне, звеневшей – тоской. Берег цветах был, но сердце хотело на берег другой. Нежная тайна, и в зиму, и в стужу, светла и жива. Вдруг засияет в серебряной иве, расцветшей едва. В вербной субботе свечой пред иконой взнесет свой закон, Взоры потупит – и вдруг в колокольный схоронится звон. Ласточкой быстрой, летя, прощебечет о счастьи гнезда; Тучкою к тучке прижмется, примкнется, плывет череда. Тихо скользнет в голубой колокольчик, лазурный качнет, Звонкия пчелы, возьмите веселый – здесь в россыпи – мед. Нежная тайна в березовой роще раскрылась в весне. Тонкое жало в душе задрожало, скользнуло по мне. Тонкий был очерк той девушки ясной, которой я ждал. С птицами были, и хмельно испили хрустальный бокал. Где же ты? Где же? Все реже и реже встаешь ты в судьбе. Все мои мысли и все мое сердце – одной лишь тебе. Что ж все теснее, короче те ночи в жерле черноты, Где златоюной, под пенье, под струны, мне видишься ты? Где же зарницы? Прилив огневицы? Играющий гром? Серп Новолунний на Море дорогу пролил серебром. Так ли дойду я, любя и тоскуя, до милой моей? Где же дорога, ведущая строго к сверканию дней? Дрогнули Спящей Царевны ресницы. О, жажда в крови. Сила родная, от края до края восстань. Позови!