В комнате, прилегавшей к его кабинету, командиры взводов остались выпить. Среди них был и Белаид. Судя по голосу, он был уже «хорош». Остальные тоже были сильно возбуждены. Конечно, они обсуждали события минувшей ночи. Речь шла о том, правильно ли было делить район на небольшие участки, как это сделал капитан, и не лучше ли было бы сосредоточить разрозненные части, увеличив тем самым огневую мощь, хотя и рискуя в этом случае дать противнику пройти в образовавшиеся широкие коридоры. Мнения разделились. В конце концов старшина заявил:

— Все думают, что феллага где-то там, в полях, а они отсиживаются в тепле и, может быть, даже здесь, в Тале.

Все шумно запротестовали.

— Во всяком случае, — сказал Белаид, — капитан знает, что делает. Это офицер что надо!

— Капитан, бесспорно, хороший офицер, — сказал Гамлет, — хотя о характере его действий можно спорить.

— Точнее! Непонятно, сержант, — сказал старшина.

— Хотите знать, что такое Марсийак? Да это, черт возьми, классический тип старого офицера, ну, из этих, со шпорами, он думает, что в атаку ходят в белых перчатках. Он говорит «училище», не уточняя какое, но это Училище с большой буквы, и для него это то же, что для евреев Сион. Каждое утро он чисто выбрит, каждое воскресенье после мессы ездит верхом и приходит в полное бешенство от того, что противники его не настоящие солдаты, с галунами, шпорами, традициями и заученным уставом!

Старшина хотел было запротестовать.

— А что, не так? — сказал Гамлет. — И доказательство — то, что сейчас произошло: феллага поступили нечестно. Им полагалось дождаться нас, пострелять, пошуметь… отважно, разумеется… Потом перевес наших сил вынудил бы их, конечно, сдаться, и, принимая их главного, капитан сказал бы: «Честь и слава мужеству побежденного героя!» А вместо этого они совершили налет и тут же смылись… как бандиты с большой дороги.

Капитан Марсийак вскочил. «Сейчас я набью ему морду».

Но, вспомнив о том, что там Белаид, снова сел. Нет, решительно сержант переходит всякие границы!

Шесть месяцев назад, когда полковник сообщил ему по телефону, что посылает к нему выпускника Высшей политехнической школы, Марсийак ожидал увидеть верзилу в очках, убежденного, что война — это подготовка исходных данных для стрельбы, но все-таки не забывшего, что он военный, что когда-то он носил фуражку и таскал саблю, шляясь по парижским мостовым. В первый же день его постигло разочарование.

Сержант Гамлет выглядел несерьезно: маленький, лицо и руки в веснушках, из-под огромных роговых очков смотрели растерянные глаза, в которых всегда было обещание какого-то открытия, и весь вид его был до смешного вызывающим.

А в общем — напыщенное ничтожество, которое читает «Тэмуаньяж крэтьен» [77] и постится по пятницам. Зачем его принесло в армию? Сидел бы дома и решал свои уравнения. Потому что, если хочешь стать военным, надо поступать в Сен-Сир, как это сделал он, Марсийак, а не просто куда попало. Очень может быть, что дети дошкольного возраста могут заниматься черчением, но поди повоюй с этими детьми. А Гамлет и был как раз таким ребенком, да к тому же еще совершенно невыносимым. И надо же, чтобы именно этого типа прислали в помощники ему, Марсийаку, в то время, как здесь ему противостояли феллага под командованием Амируша.

Надо сказать, что сам Гамлет сделал все для того, чтобы у Марсийака, да и у всех остальных создалось о нем столь жалкое мнение. Начать с того, что у него есть идеи. Это бы еще куда ни шло, «тем хуже», как говорил Марсийак. Но он старается распространять эти идеи, стремится всех переубедить, обратить заблудших в истинную веру, сломить их заблуждение силой истины вместо того, чтобы думать о том, как раздавить врага силой оружия.

Когда Марсийак получил личное дело Гамлета, он тут же набросился на него, в полной уверенности, что отыщет в нем какой-нибудь изъян. Его постигло разочарование. Никакого изъяна, никакого, даже маленького пятнышка! И ничем, до отчаяния ничем не отличался этот несчастный Гамлет от всех других! В результате откровений, которым, кроме всего прочего, любил предаваться сержант, рассказывая о самом себе (видимо, набивая себе цену в собственных глазах), у Марсийака сложилось о нем полное представление: самый обыкновенный, очень средний француз.

А между тем ни его происхождение, ни полученное им образование — ничто, казалось, не предвещало столь печальной участи. Марсийак даже вынужден был признать, что в их прошлом было много общего.

Родители Гамлета были католиками, добропорядочными, как он сам говорил, католиками, без всяких там выкрутасов, просто потому, что не быть католиками неприлично. Католицизм, который они исповедовали, был вполне обтекаемый, без сучка, без задоринки: месса, причастие, благотворительность, иезуитский коллеж для детей, для всех без исключения, никаких разногласий (во всяком случае, не так уж много и не слишком серьезных) со своей совестью. Словом, хорошо смазанный и налаженный католицизм. Он царил в этом семействе веками, и на протяжении веков у них не возникало ни одной проблемы, для которой в их сознании или в окружении не отыскалось бы уже готового и вполне католического решения. Таков был и Гамлет.

Получив назначение в Алжир, он отправился туда воевать без особого энтузиазма (энтузиазм у них дома считался чувством простонародным, проявлением недопустимой расхлябанности, чуть ли не непристойностью: «Что за манеры, Рене!»), но и без отвращения. Разве сам Христос не говорил: «Я принес вам не мир, но меч»? Рене вовсе не был обязан при этом козырять громкими словами: разве об истине кричат? Она говорит сама за себя, а Запад, Цивилизация, Франция, Святая католическая церковь — все это были непреложные истины.