Эту резвую скво европейцы знают под именем Покахонтас.

Джон Смит — тот ещё враль! — вдохновенно рассказал, как он попал в плен к индейцам, где его едва не пристукнули дубинкой, но отрочица Покахонтас прикрыла-де голову бледнолицего своей.

Ну так или иначе, а капитан спасся, краснокожие из селения Веравокомоно стали приторговывать с бледнолицыми, спасая тех от голода, и Джеймстаун малость окреп.

Сама Покахонтас сначала вышла замуж за соплеменника Косаума, а потом, когда её похитили белые и обратили в свою веру, окрестив Ребеккой, обвенчалась с Джоном Ролфом, чуть ли не первым плантатором, возделывавшим в Виргинии табак.

Восемь лет белые «джентльмены-неудачники» прожили в мире с индейцами.

Построили селение Хенрико на той же реке, что и Джеймстаун, только выше по течению. Основали Норфолк, Портсмут, Хэмптон и Ньюпорт-Ньюс.

Но тут Вахунсунакок, больше известный как Поухатан, помер. Новый вождь Опеканканох, дядя Покахонтас, повёл индейцев воевать белых, сгонявших краснокожих с их земель, и перебил больше трёх сотен народу и без того немногочисленного.

Потом случилось поветрие, многие жители Джеймстауна скончались от неведомой хвори, а зимой начался голод.

Ко времени описываемых событий Виргинию заселяло около тысячи ирландцев и англичан — фрименов, более-менее состоятельных, у которых были деньги на дорогу к берегам Нового Света, да сервентов — босяков, доставленных на берега Чесапика в долг и обязанных лет семь отрабатывать «плату за проезд».

Фримены заводили табачные плантации, а сервенты жили в «общих домах», работали где скажут, вкалывали по-чёрному за харчи.

Кое-кто из них осмеливался-таки охотиться в лесах, хоть они и считались королевскими владениями.

Самые отважные уходили дальше — на Дикий Запад, до Голубых гор, переваливали их, добираясь до полноводной реки, ирокезами зовомой Огайо.

Граница освоенных земель — знаменитый фронтир — медленно сдвигалась от Большой Солёной воды к Великим Равнинам…

«Феникс» плавно вошёл в Чесапикский залив, склоняясь к устью реки Джеймс.

Ветерок натягивал запахи прели и хвои, порою — дровяного дыма. То ли костры жгли, то ли печь растапливали.

Частенько вонь перебивал аромат цветов — шёл месяц май.

Сразу было видно, что основатели Джеймстауна происходили из обедневших или разорившихся джентльменов, наивно полагавших, что в Америке легко поправить дела — тут же золото под ногами валяется, а бобры сами сдают свои шкурки.

Каким же надо было быть безруким и безголовым, чтобы заложить город среди болот, плодивших лихорадку и прочие прелести! Сырые, топкие низменности по обоим берегам реки заросли густым лесом из чёрных камедных деревьев, кипарисов, лавра-сассафраса и можжевельника, отпустивших «бороды» испанского мха и оплетённых лозами дикого винограда, вперемешку с подлеском — миртом, жимолостью и тростником.

Лишь кое-где попадались клочки твёрдой земли, прочая суша не заслуживала подобного названия, поскольку сочилась влагой и вся была изрезана протоками, покрыта лужами, издававшими гнилостный запашок.

— Представляю, — пробурчал Пончик, — сколько здесь комарья летом… Угу.

— Малярийного, конечно же, — поддакнул Акимов.

— Не могли уже места найти, что ли? На тысячи миль сплошная терра инкогнита, а они к болоту пристроились! Ни ума, ни фантазии… Угу.

Нолан Чантри хмыкнул.

— А люди не думают, что им тут жить и жить, — проговорил он с усмешкой. — Вон, пока Плимут основали, сколько лагерей перепробовали!

Высадились на мысу, пожили-пожили, поняли, что не лучшее место, давай переселяться. А что, разве нельзя было сначала всё разведать толком, выбрать, где удобнее всего и людям, и кораблям?

— Да и наши тоже, в Новом Амстердаме, — осмелился Янс вставить словечко, — сперва на Нотен-Эйлант строиться начали — это островок мелкий, чуток к востоку от Манхэттена. Всё как-то впопыхах, а куда спешить-то было? Мы тогда с Клаасом совсем мальчишки были, и то знали места получше. Да только кто ж детей слушать будет?

— Любят люди дурную работу, — сказал Быков.

Олег не принял участия в дискуссии, он любовался

Гли-Гли, прогуливавшейся по палубе.

Индианка была не просто хорошенькой девушкой, ей было дано великолепное изящество — каждый её шаг, наклон, изгиб сильного тела отличались грациозностью, а походка, в особенности когда Гли-Гли замечала, что на неё смотрят, принимала подчас характер эротического танца.

— Любуешься? — шепнул Ярослав.

Сухов кивнул:

— Есть на что посмотреть со вкусом.