Объяснение, которое большей частью подменяет собственно познавательное действие, подобно ходьбе по кругу, вычерченному самой логикой. Показательным примером является человек, страдающий навязчивостями. Он объяснит все совершенно логично – и почему он более сотни раз на дню моет руки, почему он уже двенадцать лет не ездит в метро или не выходит из дома, опасаясь сердечного приступа, будучи объективно соматически здоровым. И, как правило, чем нелепее будет действие, тем логичней окажется объяснение. Логика основывается на объяснении, поскольку, если так можно выразиться, – не «копает» познаваемое, а «строит» себя на нем. Посредством языка она создает, как мы ее называем, «плюс-ткань» (где «ткань» – это собственно познаваемое). Попробуем показать это на следующем примере.

Мы берем десять вещей, познаем их (как нам кажется, поскольку никто не может поручиться, что тот результат, который мы получили, и является настоящим познанием этих вещей) и каждой из них даем имя. Оперируя с этими именами вещей, мы уже не будем оперировать собственно вещами. И если, например, какие-то изменения произойдут в этих вещах или с этими вещами, имена останутся прежними, ничуть не изменившись, а вещи будут уже другими. Теперь разделим эти вещи на две группы и объединим каждую из них общим названием, чтобы у нас получилось две группы, которые носят различные наименования. Тем самым мы создали новый уровень «плюс-ткани», которая не имеет никакого отношения ни к этим вещам, ни к природе этих вещей, хотя «объективно» мы вроде бы так и продолжаем взаимодействовать собственно с этими вещами. Теперь объединим два имеющихся названия новым. Все, чем мы теперь обладаем как предметом познания, – это «плюс-ткань», которой нет в природе, которая не отражает природы, а является лишь нашим формальным видением этой природы.

Тут нельзя не сослаться на А. Эйнштейна, который никогда не забывал о «причине» всего, что мы имеем, делаем, – о психологии. «Положения математики, – писал А. Эйнштейн, – покоятся не на реальных объектах, а исключительно на объектах нашего воображения. В самом деле, нет ничего удивительного в том, что можно прийти к логически согласованным выводам, если сначала пришли к соглашению относительно основных положений (аксиом), а также относительно тех приемов, при помощи которых из этих основных положений выводятся другие теоремы». [121]

Неслучайно люди, практикующие медитацию (как, впрочем, и те, кому удается психотерапевтическая методика «здесь и сейчас»), говорят, что начинают «видеть» мир совершенно по-новому, без зашоренности. Ведь все наши отношения с миром жестко формальны. Мы говорим: «стол» и, за редким исключением, нуждаемся в пояснении – а что это за стол, какой он, в чем его индивидуальность и прелесть. Формой оперировать легче, логика подсказывает, как это делать, и из мира индивидуального, неповторимого по своей сути естества мы погружаемся в далеко не лучший мир формального отношения со всем и вся.

Примечательна в этом отношении критика Владимира Соловьева, разбирающего диалектическую логику Гегеля, которая, по его словам, основывается на утверждении, что «эмпирическое содержание нашего познания зависит от априорных форм». Вот что он пишет: «Гегель утверждает, во-первых, что всякая данная действительность безусловно определяется логическими категориями, а во-вторых, что сами эти категории суть диалектическое саморазвитие понятия такого или чистого понятия самого по себе. Но понятие само по себе, без определенного содержания, есть пустое слово, и саморазвитие такого понятия было бы постоянным творчеством из ничего (образование новой и новой „плюс-ткани“. – А.К., А.А.). Вследствие этого логика Гегеля, при всей глубокой формальной истинности частных своих дедукций и переходов, в целом лишена всякого реального значения, всякого действительного содержания, она есть мышление, в котором ничего не мыслится». [122]

Конечность такого варианта мышления изначально предопределена. Конечно, рассуждать так можно неограниченно долго, но процесс познания при таком способе мышления – блеф. А раз такова судьба логики, язык фактически принужден тащить эту же ношу, повторяя ту же «бестолковую» историю, поскольку если логика – это наука о знаках, то язык – это система знаков. В результате все мы говорим, практически не понимая друг друга, и чтобы достичь этого понимания, нам приходится прикладывать неимоверные усилия – и не только над такими текстами, как этот, но и в личной жизни, а подчас и у магазинного прилавка. Эти противоречия стали бы совершенно очевидными, если бы ученые, трудившиеся над ними, не пытались (видимо, ради ощущения наукообразной безопасности) скрыть (покрыть) их новыми и новыми объяснениями, созданием мета-систем.

Язык перестал быть строгой системой сам по себе (как раз в этом его отличие от математики). В нем нагромождено столько умозаключений (бесконечно далеких от реалий), являющихся по сути лишь объяснениями объяснений, что разобраться теперь в том, что что обозначает, стало совершенно невозможно. Знак в нашем языке стал обозначать или больше, или меньше вещи, но никак не вещь саму по себе. Хотя очевидно, что, дай мы себе труд строго определить значения языковых элементов, мы бы не имели контекстуальных противоречий.

Классическим примером языкового – контекстуального – противоречия считается опыт с брадобреем: в некотором селении парикмахер бреет тех, и только тех, мужчин, которые не бреются сами. Должен ли он брить себя? Считается, что на этот вопрос нельзя дать «непротиворечивого» ответа. Но давайте определимся с терминами. Является ли человек, бреющий самого себя, «брадобреем» или «парикмахером»? Вероятно, нет, хотя бы потому, что это профессия, а профессиональная деятельность – это всегда деятельность для кого-то, в этом ее отличие, например, от хобби. Значит, в тот момент, когда парикмахер бреет самого себя, он не является парикмахером в собственном смысле этого слова, поскольку бреет лишь себя и никого другого. Совершенно очевидно, что материал, представленный нам в качестве «противоречия», просто языковая игра, а знаки, в нем использованные, потеряли свое «значение».