Долго теряться в догадках не пришлось, так как вскоре после разрешения от бремени состояние королевы стало внушать самые серьезные опасения. Конвульсии возобновились и выглядели настолько угрожающими, что король перебрался в спальню своей супруги, о которой уже вслух говорили не иначе, как об умирающей. Он повелел щедро раздавать милостыню бедным и сам молил господа о выздоровлении своей нежной и любящей половины. Видя, что она все больше слабеет, он распорядился о предсмертном причащении.

— Не рано ли, государь? — осмелилась усомниться Сильви, не знавшая, что и подумать обо всем том, что разворачивалось у нее перед глазами.

— Нет. Боюсь, господь ниспослал ей столь жестокие страдания именно для того, чтобы они продлились недолго.

— Увы, — подхватила Анна Австрийская, тоже не отходившая от постели невестки, — теперь нам следует уповать, чтобы королева обрела счастье на небесах, а не продолжала мучиться на этом свете.

Несчастная Мария-Терезия, как плохо ей ни было, оставалась в сознании.

— Я хочу причаститься, но не умереть!.. — пробормотала она. Ее стали убеждать с поспешностью, которую никто из уговаривающих не счел постыдной, что именно так и следует поступить, причем не теряя времени. Это желание как можно быстрее причастить бедную роженицу вызывало у Сильви тяжкие подозрения. Казалось, она присутствовала при попытках поторопить Создателя подсказать Ему скорее призвать на небеса Свое чадо, так разочаровавшее смертных. На сей раз она не стала высказываться и приняла участие в церемонии.

Король, королева-мать и весь двор, освещенные заревом сотен свечей и факелов, приняли причастие вместе с Марией-Терезией, которая пыталась сесть в постели, но отнеслась к происходящему с присущей ей набожностью и самоотречением. Казалось, она смирилась со своей участью, хоть и не желала ее. Тем временем во всех церквах Парижа уже молились за упокой ее души.

— Я с облегчением отдаю себя во власть Создателю, — прошептала Мария-Терезия. — Мне жаль расставаться с жизнью только из-за короля и этой женщины… — И она указала на свою свекровь.

Но, как ни ждала она смерти, последний миг не торопился наступить… Дежуря в очередной раз у изголовья своей королевы вместе с Молиной, госпожа де Фонсом была уведомлена о том, что ее вызывают к воротам Лувра на разговор. Накинув плащ — погода была дождливой и холодной, как зимой, — она спустилась по лестнице и, выйдя из дворца, увидела карету. При ее приближении из кареты вышла пожилая дама, одетая во все черное. Сильви узнала госпожу Фуке, мать своего несчастного друга, единственную из его близких, не отправленную после его арестаизгнание из почтения к ее репутации святой женщины.

Госпожа Фуке поблагодарила Сильви за готовность встретиться и передала ей какой-то сверток, сказав такие слова: — Я обладаю обширными познаниями в области трав, эликсиров и прочего, призванного облегчить участь христиан. Мне рассказали о страданиях нашей королевы, и я изготовила пластырь, применение которого описала вот здесь… — Она отдала Сильви записку. — Уверена, с божьей помощью это ей поможет.

— Мы даже не пытаемся ее лечить, так как врачи убеждены, что ей уже ничто не поможет… — уныло молвила Сильви.

— Знаю. Поговаривают даже, — добавила госпожа Фуке с нескрываемой горечью, — что у короля уже наготове траурное облачение. Боюсь, ему незнакомо сострадание…

Сказав так, она поспешно вернулась в карету. Кучер хлестнул лошадей. Сильви проводила карету взглядом, вытерла мокрое от дождя лицо и заторопилась обратно. Путь ее лежал на этот раз в покои королевы-матери. Она не могла взять на себя ответственность пользовать Марию-Терезию какими-либо снадобьями.

Анна Австрийская была растрогана поступком госпожи Фуке, к которой всегда питала дружеское расположение.

— Сколько благородства! — вздохнула она. — Ей грозит утрата сына, а она думает о своей королеве! Я обязательно ее отблагодарю, а пока надо без промедления опробовать ее пластырь. Бедняжка так плоха, что мы ничем не рискуем…

И произошло чудо, уже 19 ноября Мария-Терезия была вне опасности, более того, с поразительной скоростью восстанавливала силы.

— Сын мой, — обратилась королева-мать к Людовику, — не следовало ли бы вам выразить признательность госпоже Фуке?

Резкий ответ короля ужаснул Сильви.