Подражая любителям сигар, Степаненко повертел сигару в пальцах, понюхал, откусил кончик, нагнулся над столом. Губерман открыл другой ящик стола, стал рыться в нем.

— Вот она, — сказал он. В его руках появилась изящная позолоченная зажигалка. — От секретарши осталась…

Дым от сигары, густой, вязкий и необычно синий, был ароматен. Он вился тоненькой струйкой вверх и исчезал в проеме люка, в самом деле распахнутого по причине изнуряющей жары.

— Вот что я хотел у вас спросить, — невнятно, еле разборчиво проговорил Губерман. — Сколько вас устроит?

— Сколько меня устроит? — механически повторил Степаненко. Несколько секунд он и в самом деле соображал, сколько же ему нужно денег. Пожалуй, миллиона с него будет довольно. Даже меньше, тысяч триста-четыреста. Главное — устроить жизнь Иры, ее детей. Но таких денег этот прощелыга в очках не даст. Бросит обглоданную кость — максимум штуки три или четыре. Потом бойся всю оставшуюся жизнь…

Он отрицательно покачал головой.

— Если вы меня арестуете, сорвется крупнейший контракт! — просвистел Губерман. — А вы вмешаетесь, вы это можете… По нашей общей нищете мы даже не способны понять, как это серьезно. Я имею в виду открытие Богомолова и Колешки… Там, на Западе, — Губерман ткнул почему-то на север, — все по-другому. Как это объяснить моим компаньонам?!

Степаненко удивлялся все больше. Оказывается, все так просто. Колешко и в самом деле открыл что-то стоящее.

— Да что тут объяснять! — развел руками Борис Исаакович, достал из кармана обширный свежайший носовой платок и стал утирать вспотевшее лицо. — Это называется правовой бес-пре-дел!

— Правовой беспредел? — удивился Степаненко.

— Да, да! Вы же не по собственной инициативе пришли. Я знаю, я уверен. Вас прислали!

Вверху, над их головами послышались шаги. Кто-то ходил по первому этажу. Губерман даже взглянул в открытый люк, чтобы увидеть того, кто там ходил.

Странные это были шаги. Так ходит вор ночью в пустой квартире.

— Я вижу одно. Вас уже купили! Да! Да! — разгоряченно прошептал Губерман. — Я вас обвиняю! Вас, офицера советской, то есть, пардон, российской правоохранительной службы, купили те, кто не хочет стать нищим.

— Как это понять? — Степаненко и в самом деле не понимал обвинений, выдвигаемых в полемическом пылу Губерманом.

— Если ты владеешь акциями современного электронного предприятия, и эти акции стоят на добрый десяток миллионов баксов, а ты заказал на миллиона три-четыре яхту, и вдруг акции превращаются в пустые бумажки, и ты не можешь продолжать строить свою яхту и за долги у тебя с молотка продают дом, то лучше подстраховаться, заплатить совсем небольшие деньги и сделать так, чтобы никакой русский гений не изобрел процессор, быстродействие которого на порядок выше самых лучших, самых последних американских разработок, — Губерман почти злобно постучал ладонью по монитору работавшего компьютера.

Степаненко впитывал каждое слово Губермана, словно губка воду.

— Поймите, не патриотизм приводит этих людей сюда, а самый обычный собственный шкурный интерес. И это так просто понять… И Союз они развалили не потому, что завидовали нам… Нет. Наш советский, все нараставший хаос угрожал их пусть себе и мещанскому, комфортабельному благополучию. Вот в чем вопрос. Нет, надо быть умным, надо учиться… А за комфорт в настоящем, и обеспечение такого же комфорта в будущем американец готов напечатать и выложить любую сумму баксов.

— То-то и оно, что напечатать! — сокрушился Степаненко.

— Вот именно, напечатать, — сказал Губерман. — МВФ откуда деньги берет? Из кармана американского налогоплательщика, да? Это мировая эмиссия! Ладно, давайте о наших баранах. Вас устроит, скажем, миллион?

— Миллион? — поразился Степаненко.

— Да, миллион. В американской валюте, — Губерман смотрел серьезно.

«Миллион меня точно устроит, — подумал Степаненко. — Вернее, Иру и ее детей. Только Борис Исаакович, похоже, считает меня соловьем, которого можно кормить баснями».

Он чуть склонил голову, повернув к стене и вдруг увидел в окне, как на тротуаре появились две пары чьих-то ног. Впрочем, прохожие то и дело проходили мимо, и в этом мелькании ног ничего удивительного не было. Но ноги, одна пара в грязных кроссовках, другая в каких-то кожаных штиблетах с кисточками, остановились. Окно было расположено по отношению к тротуару таким образом, что ноги можно было видеть до колен, то есть можно было определить, в каких брюках были прохожие. Оба остановившихся напротив окна прохожих были одеты в камуфляжные армейские брюки.

Несколько секунд Степаненко, слушая монотонный голос Губермана, пуская густой сигарный дым, наблюдал за этими ногами.

— Поймите, иностранцы «положили» глаз на будущее России. Они заплатят любые деньги, чтобы суперсовременный процессор — «Эльбрус», быстродействие которого на несколько порядков выше зарубежных аналогов, либо остался что называется под сукном, или же оказался там, у них, в Силиконовой долине…

Степаненко не сводил глаз с показавшихся ему подозрительных ног. Он не совсем понимал, что сейчас ему говорит Губерман.