— Сразу после школы — да, читал, — ответил доминиканец. — Но потом я забросил философию. Она оказалась почти бесполезной для моей работы.

— А! — холодно сказал Ингрэм.

— Нет, — продолжал его собеседник, — не то чтобы философию невозможно было перевести на язык, понятный обывателю; но у меня нет ни времени, ни способностей для такого труда. По работе мне приходится преодолевать большие расстояния, — объяснил он, — и цели моего пути разбросаны далеко друг от друга. — Он показал на свои разбитые туфли.

— То есть вы живете не в Биллмэне? — спросил Ингрэм.

— Я живу в районе площадью сто квадратных миль.

— Да ну! И вы так далеко ходите пешком?

— Иногда меня подвозят на телеге. Но люди в моем приходе очень бедны. Чаще всего мне приходится передвигаться пешком.

— Ужасная трата времени, — посочувствовал Ингрэм.

— Для тех, кто живет, и для тех, кто умер, — произнес доминиканец, — время мало значит в этом уголке земли. Вам доводилось наблюдать за сарычами?

— За сарычами?

— Эти птицы неделю могут провести в полете, без воды, пролетая в день сотни лиг; но если они будут зоркими и терпеливыми, они в конце концов найдут пищу. То же самое со мной. Я перехожу из деревни в деревню, из дома в дом. Но если за месяц мне удается совершить хоть одно хорошее дело, я доволен. Остальную часть времени я выжидаю в полете, если можно так выразиться.

Произнеся эту речь, монах посмотрел на свой круглый живот и довольно рассмеялся; он смеялся, пока не начал сотрясаться с головы до ног.

— Думаю, вы могли бы осесть здесь, — с энтузиазмом сказал Ингрэм. — Здесь живут несколько десятков мексиканцев. Знаете, количество их драк на ножах… прошу прощения, — прервал он сам себя, — я не собирался давать совет.

— А, но вы сделали это! — сказал Педро. — Становясь старше, мы все реже следуем советам и все чаще даем их. Ну, расскажите, что у вас на уме?

Ингрэм посмотрел на собеседника повнимательнее, опасаясь, что над ним надсмехаются, но встретился со взглядом таким чистым и улыбкой такой искренней и детской, что не смог удержаться и рассмеялся в ответ.

— Мне нечего сказать, — наконец объявил он. — Кроме того, что в Биллмэне не останешься без дела ни на секунду.

— В этом маленьком городишке, — сказал Педро, — люди перемещаются так быстро — уходят на рудники и возвращаются, туда-обратно, — что мне удается немногое: только венчать или хоронить их, пока они проходят мимо. Если бы это было обычное поселение, я мог бы купить здесь дом и жить среди этих людей до тех пор, пока не стал бы для них родным братом. Однако рудники наполняют их карманы деньгами. Их хватает на еду и текилу, и кое-что остается на то, чтобы играть в азартные игры или драться из-за них. Головы и руки здешних жителей настолько заняты, что они не нуждаются во мне, за исключением случаев, когда собираются жениться или умереть. Если бы я поселился среди них сейчас, они вскоре забыли бы, что я здесь нахожусь. Я стал бы для них тенью. Но поскольку я прихожу издалека и через большие промежутки времени, я для них кое-что значу. Иногда они ко мне прислушиваются. А большего я и не жду. Я не амбициозен, мистер Ингрэм. Но у вас своя паства, а у меня своя. Мои прихожане будут слушать меня по крайней мере два или три раза за свою жизнь. А некоторые из ваших вообще никогда вас не услышат. Но многие из них могут принять вас в свою повседневную жизнь. Это принесет гораздо больше пользы. Несомненно гораздо больше пользы. А я, увы, должен смириться со своей участью.

Слова монаха были намного серьезнее его манеры разговаривать — произнося свою речь, он улыбался.

— Впрочем, — добавил он, — у меня никогда не было особых талантов. Если не считать талантом способность выслушивать рассказы о скорбях человеческих. Вы, однако, можете более тесно общаться с людьми своего класса и завоевать всеобщее восхищение.

— Почему вы так говорите? — спросил Ингрэм, слегка нахмурившись, как человек, который не любит выслушивать пустые комплименты.

— Вы высокий, — сказал мексиканец, — вы молоды и сильны. Люди здесь грубые, но они не могут позволить себе пренебрегать вами.

С этими словами он показал на маленькую серебряную вазу, стоявшую на самом верху книжной полки, и пару висевших на гвозде боксерских перчаток.

Юный Ингрэм чуть улыбнулся и пожал плечами.

— Это было до того, как у меня появилась серьезная цель в жизни, — сказал он. — До того, как я нашел себя. Теперь я — человек.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять… почти, — ответил Ингрэм.

Брат Педро не улыбнулся.

— И как вы нашли себя? — спросил он мягко.

Оказалось, что Ингрэму до странности легко рассказывать о себе этому человеку с бронзовым мясистым лицом, с малоподвижными, но проницательными глазами. Реджинальд оперся локтями о колени и погрузился в воспоминания.

— Однажды, играя в футбол, я получил травму, но продолжил играть, не обратив на нее внимания. А потом мне пришлось лечь в больницу. У меня в организме оказался какой-то микроб, из-за чего болезнь развивалась очень быстро. Это была долгая борьба за жизнь. Но в промежутках, когда бред отступал и когда я осознавал, насколько близко подошла ко мне смерть, я размышлял о том, что делал все свои двадцать лет. Двадцать долгих лет — и ничего не сделано, ничего стоящего! Несколько забитых голов. Несколько тачдаунов. Редкие занятия боксом. И я решил, что если Господь пощадит меня, я сделаю для этого мира что-нибудь стоящее. И когда я снова стал хозяином своей жизни, начал изучать религию.