Солдат, которого звали Хатчет, уже поднялся на ноги и теперь седлал лошадь.

— Что ж, меня они здесь не найдут, — сказал он.

— Остановись, Хатчет! — крикнул Оверстрит, едва сдерживая ярость. — Ты уйдешь только вместе с остальными.

Хатчет обернулся и смерил его злым взглядом светло-голубых, как мелководный ручей, глаз, которые постоянно находились в движении. Он схватил левой пятерней свою правую руку, как всегда делал в моменты гнева. На вылинявшем сером рукаве темнело пятно — там, где раньше были нашиты сержантские шевроны. Хатчет был вором. Он лишился звания, когда покинул войско, чтобы отправиться грабить изрешеченный пулями захваченный город.

— Послушай, лейтенант, ты сам знаешь, что мы уже разбиты. С одной стороны эти проклятые янки, с другой — краснокожие. У нас нет шансов. Так что я предлагаю удрать, как это сделали остальные войска, и вернуться в Техас с волосами на голове.

Оверстрит стоял, выпрямившись во весь рост и крепко стиснув зубы.

— Мы отправимся в Техас вслед за остальными, Хатчет. Но мы сделаем это как мужчины, а не как побитые шавки. Мы используем любой шанс одержать победу над северянами. Только попробуй сбежать, и я пристрелю тебя!

Он нарочито медленно отвернулся от задохнувшегося в ярости Хатчета, почти готовый получить пулю в спину. Когда-нибудь эта пуля настигнет его. И лейтенант знал наверняка: любой из его отряда поклянется, что их командир погиб от вражеской пули.

— На коней! — скомандовал он своей банде негодяев. — Мы идем на юг.

Оверстрит двинулся впереди, выпрямившись в седле во весь рост, как когда-то, до выхода из Союза, сидел на коне в отряде техасских рейнджеров. Плечи его были расправлены, но в глубине души росла уверенность, что Хатчет прав. Напрасными, бессмысленными были все те мили, завоеванные тяжелым трудом. Все дни, когда от непрерывной скачки немел копчик и сухой язык прилипал к нёбу. Все те люди, которых они потеряли. Хорошие люди, бойцы. Они умирали храбро, по крайней мере большинство из них. Но их смерть была напрасной.

Тупая боль пронзила плечо Оверстрита, и в сотый раз в его памяти всплыли злые слова, сказанные девушкой, работавшей во временном госпитале в Альбукерке. Линда Шафтер, так ее звали, и она полностью была на стороне Союза. «Беженка с дальнего юга», — сказал ему кто-то. Ее имя было американским, как и произношение. Но гордая Испания струилась в ее волосах цвета воронова крыла, скрывалась в пронзительном взгляде почти черных таз, в нежном овале лица — ненависть к конфедератам только усиливала ее волевую красоту. Девушка работала в госпитале только потому, что вместе с солдатами-техасцами там лежали и раненые заключенные-северяне.

Оверстрит до сих пор помнил острый запах азотной кислоты, которой прижигали ему рану, и те едкие слова, сказанные девушкой после того, как он почти потерял сознание от жгучей боли.

— Запомни хорошенько, — сказала она, — всего этого не случилось бы, если бы вы, техасцы, сидели дома. Это земля Союза. Может быть, вы и захватите ее, но никогда не сможете удержать. Вы проиграли еще до того, как начали войну.

Она была права. Их армия оказалась разбита. Было мучительно больно отступать, оставляя столько всего незаконченным, столько надежд, которым не суждено было сбыться. Но даже это отступление могло быть не таким ужасным, размышлял лейтенант, если бы им удалось выиграть еще хотя бы один бой, одержать еще хотя бы одну победу в качестве последнего жеста. Всей душой жаждал Оверстрит этого одного, последнего шанса!

Среди пятнадцати человек в его отряде было двое, которым он доверял чуть больше остальных. Прежде чем войти в ущелье, он отправил Васкеса и здоровяка Тоби Уиллера проверить, нет ли там засады. Когда они вернулись и издалека прокричали «гип-гип ура!», привстав в стременах и размахивая шляпами, он двинулся вперед.

Тела солдат Союза, скальпированные и изуродованные, болтались на виселицах, словно тряпичные куклы. С первого взгляда Оверстрит понял, что оружие и боеприпасы индейцы забрали с собой. Несколько месяцев назад это зрелище вызвало бы у него приступ тошноты, заставив поспешно отвернуться. Сейчас же он только скривился и проехал мимо.

Его серые глаза искали тело старшего офицера. Увидев на плечах изрешеченной пулями шинели капитанские нашивки, лейтенант спешился и склонился над мертвым мужчиной. Где-то здесь должны быть документы.

В кармане мундира Оверстрит нашел конверт, уголок которого густо пропитался кровью. Вскрывая его, он заметил, что бывший сержант методично обыскивает карманы солдат Союза.

— Хатчет! — прогремел гневный голос лейтенанта. — Ты готов грабить даже мертвецов?

Солдат зыркнул на него мутным взором, затем отвел глаза.

— Должно быть, здесь побывали индейцы с местной фактории, лейтенант. По крайней мере они знали, что такое деньги. Ни в одном кармане не осталось и монетки.

— Садись на свою лошадь, Хатчет, — сухо приказал Оверстрит.

Он вытащил письмо из конверта. Читая его, лейтенант почувствовал, как забилось сердце и закололо в кончиках пальцев.

Оверстрит мечтал об одном последнем шансе — разве что дьявола не молил о нем. И вот он появился, предоставленный ему кровавой бандой размалеванных дикарей. Лейтенант перечитал письмо, боясь, что мираж рассеется. Но он не рассеялся. В письме был приказ офицеру Союза взять конный отряд и отправиться на ранчо Уолтона Шафтера, расположенное к западу от Рио-Пекос. Там отряд должен был приготовить для погрузки партию винтовок и боеприпасов, которые были спрятаны год назад войсками Союза, отступавшими на север из форта Стэнтон.