Том 5. Стихотворения 1941-1945. Статьи
Читать

Том 5. Стихотворения 1941-1945. Статьи

Демьян Бедный. Собрание сочинений в 5-и томах [5]

Стихи и поэзия

:

поэзия

.
1953 г.
Собрание сочинений русского советского писателя, поэта, публициста и общественного деятеля Демьяна Бедного (1883–1945).
Настоящий, пятый и последний, том собрания сочинений Демьяна Бедного состоит из двух разделов. В первом разделе даны поэтические произведения, написанные Бедным в период Великой Отечественной войны Советского Союза, с 1941 по 1945 год. Второй раздел тома охватывает письма и статьи Д. Бедного, относящиеся ко всему периоду его творческой деятельности, начиная с февраля 1912 года.

1941

Степан Завгородний*

Героическим бойцам, защищающим наш великий Советский Союз, украинскому народу и всей моей украинской родне посвящаю эту повесть.

Подлинные факты, приведенные в первой и второй частях этой повести, взяты из книги приват-доцента Александра Вилкова «С немцами по России», Варшава, 1912 г. Описание продолжавшейся с 25 мая по 10 июня 1912 г. экскурсии по России большой группы немцев.

Я, конечно, не стану отрицать, что многие из немцев желали бы отодвинуть Русь за Волгу и Урал, я не однажды слышал это из уст очень интеллигентных немецких людей – писателей, журналистов.

М. Горький (см. «Красный архив», т. 45).

Почва средней и южной России, в особенности знаменитая черноземная полоса (insonderheit das berahmte, Schwarzerdegebiei), значительно плодороднее, чем почва германской империи.

(Рудольф Мартин. «Будущность России».)

На чужой каравай рта не разевай: по зубам получишь.

(Русская народная пословица.)

Часть первая

Жрать! жрать! жрать!

Все это было в точности И все запротоколено, О чем в начале повести Рассказ я поведу. И время тоже точное, Былое, досоветское: Все в девятьсот двенадцатом Случилося году. Жандармами усатыми С глазами тупо-рачьими Просмотрены, проверены, Из поезда из прусского На пограничной станции Сошедши на перрон, В буфет для чистой публики Толпою стоголовою, Как шумный эскадрон, Ввалились немцы тощие, Подтянутые, чванные, Все сто, как на подбор – С военной прусской выправкой, Лишь касок не хватало им, Недоставало шпор. На стойку на буфетную Они – все сто – накинулись, Вплотную к ней придвинулись, Всю выставку съедобную, И пышную и сдобную, В пучину стоутробную Заглатывая сплошь, – Жевали, сочно чавкали, Давились бутербродами Со всякой вкусной всячинкой, Особенно со свежею, Лежавшей влажной горкою, Зернистого икоркою. «Еще з икра, пажалюйста!.. Мит кавьяр, битте нох!» Икре они, разнежившись, Чуть не кричали «гох!» Разморенные русскою Обильною закускою И – особливо ходкою – Казенной русской водкою, Назад пошли – шаталися, В вагонах отдувалися: «Закузка зер карош!» В Варшаве немцы шустрые. Пока вагоны прусские Менялися на русские, Подзакусили тож, – Подзакусив, немедленно По городу рассыпались, Рассыпались, понюхали, К герр-консулу немецкому На пять минут наведались. Герр-консул знал заранее Прямое их задание, Их подлинную роль. Он им сказал напутственно: «Наш долг…» «Исполним в точности!» «Ди унзре пфлихьт…» «Яволь!» От царского правительства К туристам любознательным Приставлен был «беглейтером», То-бишь, сопровождающим, Прямою связью связанный С жандармским отделением, Мужчина представительный, Пред немцами почтительный, Знаток трех языков, Махрово-монархический – Приват-доцент Вилков. Был дан Вилкову списочек, В котором точно значилось, Что гости – немцы видные, Почтенные, солидные, Чины-администраторы, Средь них есть губернаторы, Регирунгсраты важные, Ландраты, полицмейстеры, Судебные чины, Директора, советники Различных департаментов, А также и ученые Большой величины, Наук экономических. Наук агрономических Большие знатоки. Цель этой всей экскурсии – Прогулка двухнедельная, Однакож не бездельная, А с мыслью основной, С желанием естественным Поближе ознакомиться С соседнею, великою Славянскою страной. Нюх потеряв критический, Вилков, сопровождающий, Держась традиционного, Штампованно-казенного, Одобренного мнения Насчет высокой честности Почтеннейших гостей, Не видел, а и видевши, Тож не придал значения, С чего бы это штатские Особы, не военные, А, проезжая Брест, На крепость брест-литовскую, На лагери солдатские Все гости до единого Глаза усердно пялили, Привскакивая с мест, Иные же пустилися Биноклями обшаривать Дороги и тропиночки, Пригорки и ложбиночки, Лежавшие окрест. При этом всем, однакоже, Буфет вокзальный немцами Был осажден и тут. Вагоны вновь загрохали, Пред сном все немцы охали: «Закузка рузкий… гут!» В дороге за ночь выспавшись, Наутро очутилися Туристы наши в Киеве. Таков их был маршрут. Устроились в гостинице, Где местные встречатели, Казенные врали, Гостей кормили завтраком На денежки народные: Ешь, брюхо завали! Отсюда на извозчиках, В пролетках перекошенных, Облупленных, ободранных, С железным звоном, грохотом, По рытвинам, колдобинам, По выбитым камням Туристы-немцы, крякая, От непривычки охая, – Раз гость, терпи, не злись! – До лавры до прославленной, До крепости монашеской, За часик добрались. Их встретил всех приветливо, Рукою белой, пухлою Наперсный гладя крест, Монах слащаво-благостный, Сановный сибарит, Печерско-лаврский, стало быть. Отец-архимандрит. С ним гости любопытные Все темные и душные Пещеры обошли. На свежий воздух выбравшись, О чем-то с переглядкою Хихикая украдкою, Жужжали, как шмели. Пред ними – Днепр серебряный, За ним – просторы синие, Леса, поля бескрайные Раскинулись вдали. Отсюда с подобающим К туристам уважением, С умильным выражением На лике сладком, тающем Отец-архимандрит Повел гостей в гостиницу – Не в грязную, народную, А в чистую, «дворянскую», Где был для них уж празднично Огромный стол накрыт. За выдержанно-постную, За икряную, рыбную, Грибную и фруктовую Монашескую снедь, За сахарно-цукатные За сладости плодовые, За нежно-ароматные За соты за медовые, За квас хмельной, разымчивый, За крепкие наливочки, Вишневочки, сливяночки, За вкусные селяночки Казенно-провожатому Вилкову тароватому Уж не пришлось краснеть. У разварной стерлядочки, У балыка, севрюжины, Икры – не меньше дюжины Отборнейших сортов! – Все немцы осовевшие, Как будто год не евшие, Пыхтели час, не менее. Особое умение! Сказать по справедливости, Старались без стыдливости: Ешь, пей, коли дают, – Из-за стола стыдливые Голодными встают. Пилося немцам, елося На славу, да имелося К тому еще в виду, Что к вечеру от города В их честь банкет готовится С оркестром симфоническим И ужином отменнейшим В великолепном киевском «Купеческом» саду. Со всякой точки зрения Он стоил одобрения, Невиданно-диковинный – Другого слова нет! – Банкет, организованный Красноречиво-лаковым «Градским главою» Дьяковым. Да, это был банкет! Но мне его в подробностях Описывать охоты нет: У самого, мне боязно, Вдруг слюнки потекут. Недаром поздно, за полночь, Когда в утробах вспученных У них, едой измученных, Плескалося, варилося, Черт знает что творилося, Гостями сонно-вялыми Уже под одеялами Не то что говорилося, А бесперечь икалося, Утробно выкликалося: «Зак… кузка… рузкий… гут!!» Весь день второй естественным Был продолженьем первого: Приятные слова, Серьезное, курьезное, Диковинно-забавное, И то и се, а главное – Жратва, жратва, жратва! Зашли в собор Софиевский, Зашли в собор Владимирский, А в самую жару На флагами расцвеченном Колесном пароходике Опять с банкетом, с музыкой, С застольным красноречием Катались по Днепру. Наевшися, напившися, Банкетных слов наслушавшись, Туристы стали спрашивать Вилкова с нетерпением: «Не опоздаем к поезду?» Вилков ответил вежливо: «Да, на вокзал пора, Переночуем в поезде. И завтра же с утра Согласно расписанию И вашему желанию Крестьянские показаны Вам будут хутора».

Часть вторая

Шварц'эрде!.. чернозем!

Мы ехали по чернозему. Все немцы почему-то с завистью смотрели на наш чернозем.

(А. Вилков, «С немцами по России».)

Welchen reichen Ertrag wurde der frucht-bare Beden der Schwarzerdt liefern, wenn er statt von Russen von Deutschen besiedeitwaie!

(Die Zukunft Russlands von Rudolf Martin. Leipzig, 1906.)

(Какой богатый доход могла бы дать плодородная почва черноземной полосы, если бы она была населена не русскими, а немцами!)

(Рудольф Мартин, «Будущность России». Лейпциг, 1906.)
Туристы спали в поезде, А утром очутилися Уж в Харьковской губернии, Где у Ковяг, у станцийки, Их ожидало зрелище Особо любопытное, Российски-самобытное, Казенной красоты: Почтовых троек линия Пред ними растянулася Почти на полверсты. Кобылки, отбиваяся От мухи надоедливой, Потряхивали гривами, Пускали в ход репейником Забитые хвосты, – И, дыбясь и брыкаяся, Наполнив воздух ржанием, Ярились жеребцы. С обычным прилежанием, С густым упоминанием Родителей, святителей, Все так же, как бранилися Их деды и отцы, Бранились бородатые, Нечесано-лохматые Почтовые извозчики: «Эй, осади!», «Подвинь!» Под расписными дугами Смеялись хохотунчики, Гремушки-грохотунчики, Задорные бубенчики, Веселые, болтливые Звенели колокольчики: Динь-динь, динь-динь, динь-динь! Туристы разместилися, Уселися, поехали Дорогою извилистой Средь моря безграничного Ржаного и пшеничного С густым, высоким колосом По самую по грудь. Дорога безобразная, Размоченная, грязная, И вязкая, и тряская, На взгляд немецкий – жуть. Пред головною тройкою Мотаясь суматошливо, И криком и нагайками Гоня с дороги встречные Телеги с таратайками. Ей верховые стражники, Охальники и бражники, Указывали путь. Под конскими копытами Грязь черная и липкая Разбрасывалась в стороны, Летела в немцев комьями. То ль ехать, то ль слезать? Чай, грязь – не мед, не патока: Забрызжет – не слизать. Грязищей весь забрызганный, Турист, профессор Шустерман, Сказал не без чудачества, Что чернозем – чтоб полностью Узнать его все качества – Не только видеть, надобно Еще и осязать. Впрямь было показательно, Насколько осязательно Воспринимался немцами – Под видом бескорыстного Анализа научного – Вид чернозема тучного. «Шварц'эрде!» – немцы все Шептали зачарованно, Наслышавшися издавна, С ребяческого возраста, Об этой, нынче узренной, О черноземной, сказочной Пшеничной полосе. «Шварц'эрде!» – все вполголоса Стонали сокрушительно, И ни о чем решительно У них уж речи не было. Забыли обо всем, С волненьем нескрываемым Они с повозок прыгали, Шварц'эрде брали на руку, И растирали пальцами, И сладострастно нюхали: Так вот он – знаменитейший «Берюмте шернасём»! Просторы неоглядные Зелено-серебристые, Струистые, волнистые, С цветистыми узорами Окидывая взорами, Они по временам То крякали, то охали: «Иметь шварц'эрде плохо ли?!» «Такое б счастье нам!» «Мы что бы тут устроили!» «Мы б урожай утроили!» «Будь это наше…» «Швейг!!» С военной односложностью, С привычной осторожностью «Цыц!» – цыкнул назидательно (Начальник, уповательно) Регирунгсрат фон Цвейг. Вела дорога в бывшее Помещичье имение. В последнее владение (Последняя нора!) Какого-то облезлого, Век жившего дурачисто, Прожившегося начисто Дворянского бобра, В именье разоренное, Долгами оплетенное, Бобром не от добра Чрез банк земельный сбытое Крестьянам и разбитое Затем на хутора. Лишь дом один помещичий Да сад при нем огромнейший Остались во владении Бобра. И жил он здесь Среди народа скрытного Дворянским соглядатаем: Что, мол, крестьяне думают, Про что их речи тайные? Крестьянскими поклонами Свою он тешил спесь. Вилковым вышесказанным, Втирать очки обязанным, Туристам объяснилося: Крестьянам-де не снилося, Что им за добронравие По благости начальственной, По мудрости столыпинской Такое счастье выпадет: В руках у них окажется Именье «Снежнов-Кут», – У каждого крестьянина Вдруг будет хутор собственный! «А хуторянин-собственник – Прямой оплот законности, В нем к смуте нету склонности; Имеем факты точные: Вот где устои прочные Для отвращенья смут! Есть хутора отдельные, Взять тот же „Снежнов-Кут“, Не образцы заочные – Что стоили досельные Политики земельные! – Вот реки где молочные Сквозь берега кисельные Спокойно потекут!» Все немцы умилялися, Устоям удивлялися И говорили: «Гут!» На хуторе на первом же Роскошно-показательной Заглавной иллюстрацией К грядущим чудесам Был – с преогромной свитою, Своей администрацией – Сам губернатор харьковский (Звался он Катериничем). Да, губернатор сам! Напудренный, нафабренный, При всех своих регалиях, В мундире камер-юнкерском – Ну, хоть в парадный зал! – С приветливою важностью, С сановной авантажностью, С изысканной любезностью, С широким жестом этаким Гостям «Добро пожаловать! Вилькоммен!» – он сказал. Гостям и губернатору («Эк сколько их, начальников! Все набрались отколь?») Старик, хозяин хутора, По-оперному ряженый, Причесанный, приглаженный, С оглядкою – ох, боязно! – Всем поклонился поясно И преподнес хлеб-соль. По хуторам поехали. «Глядите, не утеха ли? – Так немцам говорилося. – Что нами заварилося! Крестьяне как живут, Чего тут набабахали!» Все немцы дружно ахали И говорили: «Гут!» Ландрат, герр Кох, не выдержал, – На языке на ломаном Хваля «пшенис унд рош», Крестьянина угрюмого, Степана Завгороднего, Спросил: «Ваш жисть на куторе Довольно есть карош?» Ответ был неожиданный, Начальство покоробивший, Вилковский брех угробивший: «Не жизнь, а благодать! Живем – не ходим по миру, Но милостыню нищему Тож не с чего подать». Лицо у губернатора В одну секунду сделалось Багровое, как медь; Он рядом с ним стоявшему Дежурному охраннику Сказал: «Сырцов, заметь!» Вилков герр Коху с кислою Собачьего оскалиной Сказал про Завгороднего: «Нет лучше хуторянина, Мужик он преотменнейший, При всем при этом блещущий Народным остроумием: Для красного словца, Как говорит пословица, Не пожалеет матери, Не пощадит отца!» С брезгливою опаскою Входя в избушки жалкие, На их убранство скудное, На печи, образа Все немцы с изумлением Таращили глаза. Но, обходя избушечки И голые дворы, Все гости до единого Сильней всего дивилися Огромному обилию Крестьянской детворы. Поп – без попа обедни нет, Был поп и тут в наличности, – Он рек, что многочадие – Благословенье божие. Крестьянская толпа Ответила по-своему, По-своему дополнила Речение попа: «Насчет житья отпетого Не скажем ничево. А дети… В части этого Уж это мы тово!» Семья была не малая У мужика у хмурого, Степана Завгороднего: Сбиваясь на ночлег, В одной избе теснилося Десяточек ребяточек, Да бабка, доживавшая Свой горький вдовий век, Да сам с женой – ровнехонько Тринадцать человек. Тут стало члену рейхстага, Барону Киршенштейнеру, Свое недоумение Невмоготу скрывать: «Да где ж они, – воскликнул он, – Все спать располагаются? В избе – одна кровать!» «Где спать вы размещаетесь, Наш гость интересуется?» – Вилков спросил у бабушки. «Нашел он что, твой немец-то, Про нас разузнавать! Где спим! – сказала бабушка Задорливо, укорливо, Вопросу неразумному Дивяся не путем. – Мы на печи, на лавочке Да на полу разместимся. Есть нечего, скажи ему; Хоть раз наесться б досыта! А где нам спать, наевшися, Уж место мы найдем». «Сплошное остроумие!» – Сказали немцы вежливо, Но рожу губернатору Свело такою корчею, Как будто наступил ему Кто-либо на мозоль. «Я думаю, достаточно Все гости находилися, Осмотром насладилися. К тому ж и мне пора уже Свою исполнить роль». Сказал он так: «Покорнейше Прошу вас, гости милые, Принять без осуждения И от меня хлеб-соль!» «Хлеб-соль» гостям он, подлинно, Поднес по-губернаторски: В большом дому помещичьем Бобра вышереченного На денежки казенные Все было приготовлено На диво – то есть всяческой Превыше похвалы: Под снедью первосортною, Из Харькова доставленной, Под дорогими винами, Цветочными корзинами Ломилися столы. Всем блюдам подаваемым, Всем винам разливаемым, Деликатесам, пряностям, Пред каждою персоною Положен был особенный, Весь золотыми буквами, Славянской вязью древнею Узорно напечатанный Напутственный реестр. Гремел оркестр – из Валкова, Из города ближайшего, Пожарный, не ахтительный, Не очень восхитительный, А все-таки оркестр. Застольным красноречием Блеснули два оратора: За словом губернатора Взял слово немец, Кох. Держа бокалы узкие, «Ур-р-ра!!» – кричали русские; Кричали немцы: «Гох!!» Все быстро нализалися, В хмелю разлобызалися. «Фотографа позвать!» Снялись гуртом и группами И снова – полутрупами – Засели пировать. Уж время к ночи близилось, Давно уж солнце снизилось, Уж ярко разливалася Вечерняя заря, А пир еще не кончился, Всё тосты продолжалися И выкрики отдельные – Не все членораздельные, По правде говоря. «Внимание! Внимание! За дружбу, процветание, За кейзера немецкого, За русского царя!» Орали, обнималися, Опять гуртом снималися. Был пир – не описать! Рекорд жратвы поставили. Потом крестьян заставили Пред немцами плясать.
* * *
Я не с пустой котомкою, Возок мой не с поломкою, А все ж я повесть комкаю, К концу ее клоня. От продолженья повести. Скажу по чистой совести, Я ухожу: мотня. Картинно-карусельная, Чем повесть станет цельная? Поездка – двухнедельная, Я ж описал… три дня. Берет меня смущение. Что стоит посещение Хотя б одной Москвы! Торгово-богомольная Москва первопрестольная, Осмотр ее, все случаи Банкетов и жратвы Возьмут, сочтем за лучшее, Огромных три главы. Материал значительный, Местами – помрачительный, Но длиннотой грозит. Итак, я заключительный Теперь беру визит: Все немцы – гости в Питере! По самой лучшей литере Устроен им прием. Но мы осмотров питерских С дворцов и до кондитерских Опять же не даем. Всем немцам отъезжающим, Свершившим свой обет, Событьем завершающим Прощальный был обед. Вот что на основании Веденных дневников Об этом расставании С гостями из Германии Писал доцент Вилков:

Прощальный обед прошел живо, весело, в приподнятом настроении. На обед были приглашены германский посол при русском дворе, товарищ главноуправляющего землеустройством и земледелием А. А. Риттих, главный ревизор землеустроительного комитета А. А. Кофод и некоторые другие чины землеустройства. Были представители и немецкой колонии. Была прочтена телеграмма от председателя совета министров В. Н. Коковцева.

Очень остроумную речь в конце обеда произнес ландрат фон Реймонт. Он задался целью представить нашу экскурсию в цифрах и пришел к следующим выводам: общий вес экскурсантов составлял при въезде в Россию 7238 килограммов и 222 грамма, при выезде же из России он равнялся 8287 килограммам и 391 грамму, так что прирост на каждого экскурсанта составляет почти 10,5 килограмма. Потребление икры составляло в среднем на экскурсанта 7,52 килограмма, у некоторых же оно достигало 15,29 килограмма. Как последнюю цифру оратор приводит процент экскурсантов, высказавших пожелание снова посетить Россию, причем по возможности с женами или другими родственниками. Таких экскурсантов оказывается 100 %. Цифра эта вызывает шумные аплодисменты.

(Стр. 111–113 книги «С немцами по России».) Дадим подсчет упрощенно: Двенадцать дней пути, А жиру-то нарощено По пудику почти! Уж с первых дней экскурсии У немцев, – с восхищением Твердивших и с отрыжкою, А после и с одышкою: «Закузка рузкий гут!», – Костюмы стали узиться. Терять фасон, кургузиться, Вдруг затрещат подмышкою, То где-то ниже талии, А то еще подалее, Иль сразу там и тут. Уже в Москве экскурсии По номерам гостиничным, Взяв двери на засов, Пришлось заняться сразу же Занятьем первой срочности – Проверкой швов, их прочности, Перестановкой пуговиц. Расшивкой поясов. Как немцы ни старалися Держать свой внешний лак, А в Петербург добралися – Не знали сами как. Все стали толстопузые. Костюмы их кургузые С чужих казались плеч. Пришлось, купив готовые, Себя в костюмы новые, Просторные, облечь. И то сказать упрощенно: Двенадцать дней пути, А жиру-то нарощено По пудику почти. Туристы разжиревшие С Россией расставалися – Ну, просто убивалися, Хвалили всё, что видели, Словами разливалися: «Картина в общей сложности…» «Какие здесь возможности!» «Ах, этот чернозем! Вот ключ к добрососедскому Взаимопониманию! Его с собой в Германию На память мы везем!» «Все, все без исключения, Поверьте нашим искренним, Восторженным словам! В знак дружбы на прощание Даем мы обещание Вернуться вскоре к вам, С детьми вернуться, с женами, С друзьями и знакомыми». «Приедем с агрономами На срок…» «На срок любой!» Чуть не сказали: «С кейзером Вернемся, с нашей армией!» Но это, разумеется, В мозгах у них имелося Уже само собой.

Демьян Бедный. Собрание сочинений в 5-и томах
Том 1. Стихотворения 1908-1917
Том 2. Стихотворения 1917-1920
Том 3. Стихотворения 1921-1929
Том 4. Стихотворения 1930-1940
Том 5. Стихотворения 1941-1945. Статьи