— О государь, кто же может знать, какие звуки извлекает ветер из струн арфы, или какие желания может пробудить любовь в сердце человека?.. Но я могу сказать, — продолжал бард, выпрямляясь во весь рост, — что любовь короля не потерпит мысли о бесчестии, и что та, в объятиях которой он покоился, должна заснуть вечным сном вместе с ним…

— Эти стены будут моей могилой, — перебил Гриффит внезапно, — а ты переживешь меня.

— Ты не один будешь лежать в могиле, — утешал бард, — с тобой будет похоронена та, которая тебе всего дороже… Я буду петь над твоей и ее могилой, если переживу тебя, и воздвигну над вами холм, памятный для потомства… Однако надеюсь, что ты еще проживешь многие годы, вырвавшись от неприятеля!

Вместо ответа Гриффит указал на виднеющуюся вдали реку, сплошь покрытую саксонскими кораблями, и потом обратил внимание барда на истощенных людей и на умиравших у бассейна.

В это время послышался громкий крик множества голосов, и к королю приблизился один из часовых; за ним следовали валлийские вожди и принцы.

— Что тебе? — спросил Гриффит вставшего на колени часового, принимая величественную осанку.

— На входе в ущелье дожидаются двое: монах с распятием и какой-то безоружный рыцарь, — доложил часовой. — Монаха зовут Эваном, он кимр из Гвентленда. Рыцарь же, сопровождающий его, не из саксов, насколько я мог понять. Монах, — продолжал часовой, — подавая королю его сломанный обруч и сокола, увешанного маленькими колокольчиками, — просил меня вручить тебе этот залог и передать следующие слова: «Граф Гарольд шлет свой искренний привет Гриффиту, сыну Левелина, и вместе с тем посылает, в знак своей дружбы, самую ценную добычу — сокола из Аландудно, причем просит помнить, что вожди всегда посылали друг другу таких соколов. Сверх этого, он просит Гриффита выслушать его посла — во имя блага его подданных».

Со стороны вождей раздались крики радости, между тем как заговорщики обменялись боязливыми взглядами.

Гриффит с каким-то особым восхищением взял обруч, потеря которого для него была чувствительнее поражения. Несмотря на свои недостатки, он имел великодушное сердце и был способен судить беспристрастно, Гриффит был тронут деликатностью Гарольда, который не отказал в уважении побежденному противнику.

— Что вы посоветуете мне, мудрые вожди? — обратился он, после продолжительного молчания, к стоявшим в стороне валлийцам.

— Мы советуем тебе выслушать их, государь! — воскликнули все, исключая принцев.

— Не следует ли нам высказать и свое мнение? — шепотом спросил Модред своих сообщников.

— Нет, потому что мы восстановили бы всех против нас, — ответили ему.

Бард подошел к королю, и все замолчали, ожидая, что он скажет.

— Я тоже советую выслушать посла, — проговорил он почти повелительным тоном, обращаясь не к королю, а к вождям. — Но вы не должны пускать его сюда: врагу не следует знать — сильны мы или слабы; наше могущество основано на том, что о нас ничего не известно. Пусть король сам пойдет к послу в сопровождении своих предводителей и придворных. На всех выступах скалы за королем должны стоять ратники; таким образом, число их покажется немалым.

— Твой совет хорош, и мы принимаем его, — ответил король.

Между тем Эван и де Гравиль дожидались у входа в ущелье, вокруг которого зияли бездонные пропасти.

— В этом месте сто человек смело могут защититься от тысячи врагов, — пробормотал де Гравиль.

Он с любезностью обратился к часовым, которых выбирали из самых высокорослых и сильных воинов; но они молчали, бросая на него яростные взгляды и скаля зубы.

— Эти дикари не понимают меня, — сказал рыцарь Эвану, который стоял рядом с ним, — поговори с ними на их языке.

— Они и мне не ответят, пока король не прикажет допустить нас к нему… Может быть, он и не захочет выслушать вас.

— Не захочет?! — воскликнул рыцарь с негодованием. — Мне кажется, что даже этот варварский король не так дик, чтобы насмехаться над Вильгельмом Малье де Гравилем… А впрочем, я и забыл, — продолжал рыцарь, покраснев, — он и не знает меня… Не понимаю, как это Гарольд решился подвергнуть меня, норманнского рыцаря подобным оскорблениям, когда мне даже и говорить с королем не придется, ведь роль посла играешь ты, а не я.

— Может быть, тебе поручено шепнуть несколько слов королю, так как ты иностранец, между тем как секретничанье с Гриффитом с моей стороны возбудило бы подозрительность окружающих, и я мог бы дорого заплатить за это.

— Понимаю! — сказал де Гравиль. — А! Вот идут валлийцы… Per peeles Domini! Этот, закутанный в плащ, с золотым обручем на голове, и есть тот самый кошачий король, который ночью, во время сражения, так бешено кусался и царапался!

— Держи язык за зубами, — проговорил монах серьезно. — Разве ты не знаешь, что один благородный римлянин как-то сказал: нет ничего приятнее шутки? Но теперь придется добавить: в виду когтей не следует шутить.

С этими словами рыцарь выпрямился и начал поправлять платье, чтобы как можно приличнее выглядеть перед королем.

Впереди шли вожди, чье высокое происхождение давало право сопровождать Гриффита. За ними показался знаменосец с грязным, изорванным знаменем, на котором был изображен лев, и после него — король, окруженный остатками своего двора. Не доходя до послов, король остановился, и Малье де Гравиль с невольным удивлением залюбовался им.

Каким бы низкорослым ни был Гриффит, как ни была изорвана и испачкана его мантия, — у него была истинно величественная осанка, и во взгляде его выражались властность и достоинство.