— Если их советов слушать,— сказал Аказ,— всю жизнь у мурзы под сапогом просидишь. И у нас и у вас уважаемых людей казанцы не больно обижают потому, что они все богаты и с ними торговлю ведут.

— Ты так говоришь, будто сам бедняк,— заметил Бузубов.— Люди потому нас с тобой и слушаются, что мы богаче и сильнее их. Потому над собой поставили, чтобы им богатеть помогали.

— А беднякам, по-твоему, пропадать?—крикнул Топейка.

— Не в свое дело лезешь!—оборвал его Бузубов.

— Как это — не мое дело? Аказ правильно надумал, а ты его отговаривать приехал!

— Замолчи, Топейка,— сказал Аказ.— Мы с Магметом сами договоримся.

Топейка плюнул и, обиженный, выскочил со двора. Когда, ус­покоившись, вернулся, лужавуи про Москву уже не говорили. Пошли другие разговоры, а про Топейку и забыли вовсе. Как будто его и не было. Обидно Топейке. Он вступил в разговор:

— Вот мы с Аказом в Москве однажды...

— Ты подожди, Топейка. Пусть Аказ сам расскажет. Долго его дома не было, вот, наверно, повидал всего.

— Да-а, много видел, многому научился. На свете много ум­ных людей.

— Ты, я думаю, больше у глупых учился,— с насмешкой ска­зал Янгин.

— Почему ты так думаешь?

— Умные люди женятся, а ты бороду нажил, а все не женат. Из-за тебя и я холостым хожу. Хорошо ли приводить невесту, если старший брат одинок.

— Мне сейчас не до этого — дел много. Сам знаешь, весь наш край — моей голове забота,— серьезно ответил Аказ.

Аказ отложил саблю, задумался. Потом взял гусли, стоявшие рядом, положил их на колени.

— О чем думаешь, Аказ?— спросил Топейка.

Аказ тронул струны, заиграл и, как бы отвечая Топейке, запел:

О чем ты, лес, волнуешься?

Чтоб зеленее быть.

О чем, дубок, мечтаешь ты?

Чтоб желуди растить.

О чем, камыш, кручинишься?

Высоким хочешь стать.

А я о том задумался:

Как людям пользу дать?

Аказ сильнее ударил по струнам, и совсем иная музыка рас­плескалась по двору. Другую песню запел Аказ:

На черный войлок я сяду. Не сел.

На белый — сяду,

И пиво пью не из ведра —

Из чарки пью в усладу

Я долго жил в краях чужих. И колесил по свету.

Лесов, полей, озер РОДНЫХ Милее в мире нету.

Я много девушёк встречал Красивых и/богатых.

Но ту, сватов к которой слал.

Люблю навечно.

Святр.

О. гусли, славьте край родной Веселой песней долгой На а нашей матушкой-рекой Широкой тихой Волгой!

Долго все молчали, погруженные в свои думы. Магмет первый нарушил молчание:

— Какое чудо — песня,—сказал он тихо.—Иногда человек мо­жет рассказывать о своей жизни целый день, но не поймешь его. А спел человек — и все ясно.

Открылись ворота, и на дворе появился Мамлей.

— Мамлейка, друг!—воскликнул Аказ и побежал ему навстре­чу. Они обнялись.— Ты совсем забыл меня! Почему не приходишь?

— Летом, сам знаешь, работы много. И сегодня не пришел бы, да больно важный гость ко мне приехал. Тебя и Бузубова ве­лел привезти. Тайное дело есть.

— Что за гость?

— Хан Шигалей.

— Из ссылки убег!—догадался Аказ. — У нас скрываться хочет?

— Хан из Москвы приехал. Теперь он у молодого царя в чести.

— Значит, в Москве перемены?

– - Большие перемены.

А в Москве —и верно—начались большие перемены. Как только умер Василий Иванович, жена его Елена для укрепления власти великокняжеской передала это званье сыну Ивану. Княжи­чу шел четвертый год, а его привели в Соборную церковь, и митро­полит Даниил благословил его крестом на великое княжение. И торжественно провозгласил:

— Бог благословляет тебя, князь великий Иван Васильевич, владимирской, московской, новгородской, псковской, тверской, югорской, пермской, болгарской, смоленской и иных земель царь

и государь всея Руси!—И возложил на него шапку Монамаха. Шапка закрыла мальчику брови и уши, но Иван обеими руками твердо приподнял ее и держал до конца благословения. Князья и бояре, приведенные к присяге, целовали крест, но, выйдя из хра­ма, сразу же стали думать, как бы у младенца эту власть отнять. На престол стали претендовать три брата Шуйских, два Вельских. Воронцов, братья Глинские и два родных дяди Ивана — Юрий и Андрей.