Шрифт:
Счетчик зажужжал на монтерейской автобусной станции. И Мак последовал за ним сначала в Сан-Франциско, потом в Мэрисвиль, в Сакраменто, в Портленд. Он так увлекся этим ученым занятием, что поначалу не заметил симпатичную молодую попутчицу. Потом, в дороге, ликвидировал это упущение; как не раз уже с ним бывало, одним началось, да с другим переплелось. Разговорились: девушка ехала далеко – в Джексонвиль, штат Флорида. Мак расстался бы с ней в Такоме, но счетчик Гейгера влек его дальше на восток. Так вместе пропутешествовали они до Салайны, штат Канзас. Был знойный, душный день, по стеклам автобуса ползали мухи. Девушка прихлопнула муху и разбила часы, и тут только Мак обнаружил источник радиоактивности – светящийся циферблат. Дорожный роман – это, конечно, хорошо, но в возрасте Мака нужен интерес посолиднее. Обратно в Монтерей Мак прибыл на грузовой железнодорожной платформе, вместе со средним танком, следовавшим на базу в Форт-Орд. По пути выиграл несколько долларов у сопровождающего. Господи, как хорошо, снова дома… Мак выдраил Королевскую ночлежку. Вдоль фасада посадил вьюнки. И стал вместе с Эдди готовиться к встрече героев. Герои сбредались по одному, долго не утихало веселье…
Золотое облако меланхолии окутало Дока с Маком… Из паров «Старой тенисовки» выплывало былое, лица друзей – ушедших или переменившихся… И оба они знали, что избегают главного, рассказывают байки, чтобы не касаться больного места. Но вот уж обо всем поговорили, деваться некуда…
– Как тебе новый хозяин лавки? – отважно приступил Док.
– Ничего, занятный малый. Только, – голос Мака задрожал, – никогда не заменит он Ли Чонга! Не будет у нас второго такого друга…
– Что говорить, золотой был человек, – сказал Док.
– И в делах хват, – сказал Мак.
– Умная голова… – сказал Док.
– Обо всех заботился… – сказал Мак
– А о нем никто… – сказал Док.
Они наперебой расхваливали Ли Чонга, наделяя его такими достоинствами, что он сам не узнал бы себя – до того вышел пригож да умен. Пока один рассказывал очередную историю из жизни почтенного китайского негоцианта, другой ерзал на стуле от нетерпения – сейчас еще не то вспомню. И вот уже Ли Чонг как бы и не человек, а эдакий ангел коварства и демон доброты. Так создаются боги… Да вот беда, бутылка незаметно опустела; Мака взяла досада – ну, теперь жди, Ли Чонгу достанется.
– Хитрый был, шельма! – заворчал Мак. – Уехал, никому ни слова. И помощи не попросил. Друг, называется…
– Может, боялся, начнете отговаривать? Мне-то написал, знал, что я далеко…
– Да, – сказал Мак. – Вот уж никогда не отгадаешь, что у китаезы на уме. Ну, скажи, Док, разве кто мог подумать, что он такой подвох готовит?
В самом деле, отъезд Ли Чонга был как гром среди ясного неба. Ли Чонг столько лет правил своей торговой империей – никому и в голову не могло прийти, что в один прекрасный день он продаст все добро и уедет. Казалось, он вечен – так долго его лавка всех кормила, поила, одевала, так прочно вошел он в жизнь Консервного Ряда… Своеволен и загадочен восточный ветер, прихотливые повороты восточного ума ему сродни. Нетрудно вообразить капитана, который мечтает у себя в каюте: сойти бы на берег, завести бакалейную лавку. Лавочнику не страшен шторм, не грозит течь. А вот чтобы лавочник мечтал о море… Да, да – щелкая на счетах, ставя на прилавок «Старую тенисовку», нарезая огромным ножом тончайшие ломтики бекона – Ли Чонг мечтал о море! Ему снились пальмы, полинезийцы… О планах своих он никому не говорил, советов ничьих не спрашивал (кого-кого, а советчиков нашлось бы хоть отбавляй). И вот в один прекрасный день он продал лавку, купил шхуну и поплыл торговать в Южные Моря. В трюм шхуны погрузил все, что было в лавке и на складе: консервы, резиновые сапоги, головные уборы, иглы, наборы инструментов, комплекты для фейерверка, каландры; даже стеклянные витринки с золочеными запонками и зажигалками. Вот он уже стоит на капитанском мостике своей шхуны; вот шхуна отошла от причала, обогнула Сосновый мыс, миновала звуковой буй и растворилась в закате… И если не затонула где-то, покачивается сейчас у какого-нибудь сказочного острова. Ли Чонг нежится в гамаке под палубным тентом, а вокруг радостно галдят прекрасные полунагие полинезийки, разглядывают заморские диковины – консервированные помидоры, полосатые шоферские кепочки…
– Но все-таки, почему он уехал? – никак не мог успокоиться Мак.
– Кто его знает… – сказал Док. – Кто знает, что у человека в душе… Кто знает, чего ему хочется…
– Не найти ему в чужих краях счастья, – вздохнул Мак, – среди чужого народа… Знаешь, что я думаю? Это все чертово кино! Помнишь, он по четвергам закрывался раньше? Это потому, что привозили новую ленту. Ни одного фильма не пропускал. Кино ему голову и заморочило! Это мы с тобой знаем, что там одно вранье… Нет, не видать ему счастья. Ну ничего, намытарится и вернется домой как миленький…
Док оглядел свою заброшенную лабораторию.
– Лучше б уж я был там, вместе с Ли… – вырвалось у него.
– И я, – сказал Мак. – Эти островитянки сведут его в могилу. Он ведь не молоденький…
– Да, Мак, – сказал Док. – По правде, нам бы надо быть там… защитить его… от самого себя… Как думаешь, не сходить ли мне еще за одной? Или лучше давай спать?
– А ты брось монетку.
– Брось-ка ты. Что-то я не уверен, что хочу спать. Если бросишь ты, по-нашему выпадет…
Мак подбросил монету и, конечно, угадал.
– Сиди, Док, я сам, я мигом…
И в самом деле, быстро вернулся.
2. Трудная жизнь Джозефа-Марии
Мак принес еще одну бутылку «Старой тенисовки», налил Доку, себе…
– Слушай, – сказал Док, – что он за малый? Ну этот… мексиканец… новый хозяин лавки…
– Хороший малый, – сказал Мак. – Звать его Ривас, Джозеф-Мария. Одеться любит – как на картинке. А уж хитер!.. Хитер, да только все сам впросак попадает. И смех и грех с этим Джозефом…
– Да что такое, расскажи.
– Понимаешь, давно я к нему приглядываюсь. Кое-что он сам рассказал, а на остальное у нас своя голова имеется. Хитрец он, каких не сыщешь. Но хитрость ведь какая штука: заведется в человеке, глядишь, он и самого себя перехитрит. Вот и с ним то же…
– Ну-ка, расскажи толком…
– Вы с ним самые что ни на есть противоположные люди. Ты у нас хороший, ученый, всем взял. Одного у тебя нет – хитрости; душа нараспашку. За то мы тебя и бережем: простую душу обидеть грех. А Джозеф-Мария? Финтит, хитрит, где только можно, повадка у него такая. Так за одну эту повадку – не говоря уж за дело – ему всю жизнь и достается. А ведь вообще-то он неплохой человек!