— Вам плохо?

— Мне? — он прижал руку к груди. Тяжесть исчезла, но все равно было как-то не по себе.

«Наверное, дело движется к инфаркту», — мелькнуло в голове.

— Вам плохо? — она сделала робкий шаг к его столу и, охнув, всплеснула руками: — Ой! Зеркало треснуло!

— Плохой знак… как говорят.

— Только не берите в голову! — слишком горячо залепетала она. — Это все бабушкины сказки. У меня сто раз всякие зеркала разбивались, и ничего. Только однажды кенарь околел… Ой, да что я вам говорю-то! Может, еще чайку?

Он отрицательно покачал головой. Потом, подумав, попросил:

— Вызовите моего врача. Хочу провериться на всякий случай. И начинайте готовить документы по слиянию.

Инна быстро исчезла, бесшумно прикрыв за собой дверь, но через минуту ее голова снова просунулась в кабинет.

— Что-то еще? — Мамонов поморщился, скорее от уходящей головной боли, нежели от недовольства. Но секретарша все же побледнела и выдавила из себя извиняющуюся улыбку:

— К вам дочь.

— С каких это пор Виола решила заявлять о себе через секретаря? — он удивленно вскинул брови.

Тут дверь открылась широко.

— А это вовсе и не Виола, папочка, — улыбнулась ему Сашка и, легонько подвинув Инну, скользнула через порог.

— Не верю глазам своим, — Аркадий Петрович тяжело поднялся из-за стола и, раскинув руки в стороны, тоже улыбнулся ей. Широко и радостно.

Она быстро подошла к нему и прильнула к его плечу щекой.

— Ну-ну, — он погладил ее по голове.

Сашка зажмурилась, как котенок. Ей одной, единственной из всех на свете, разрешалось появляться в кабинете отца внезапно, без предупреждения. Она одна могла рассчитывать на его ласку в любое время дня и ночи, когда бы ей ни заблагорассудилось ее получить. Отец — суровый и всегда занятый для других — при ее появлении «расплывался в сироп», откладывал свои дела и, похоже, с удовольствием погружался в пучину ее проблем. Однажды, года три назад, в этом самом кабинете он решал с ней какую-то жутко сложную задачку по физике. И все это время в приемной толпились важные дяди, которых он вытурил из-за своего стола, прервав совещание. Сознание своего превосходства по части отцовской любви и опеки заставляло Сашкино сердце гордо биться.

— Помнишь, как ты звонил тогда декану физмата МГУ и просил решить мою задачку, — промурлыкала она.

— Что-то припоминаю, — он легонько похлопал ее по спине. — По-моему, он ее так и не решил.

— Точно. Тогда ты позвонил министру образования, наорал на него и заставил решать его самого.

— Да? — он отстранил ее, заглянув в глаза с тревожной внимательностью. — Но ведь ты уже кончила школу. Неужели опять проблемы с обучением, детка. На дворе же каникулы.

— Папа! — она даже возмутилась. — Разве я не могу приехать к тебе просто так, потому что соскучилась? Мы же не виделись двое суток.

Он обнял ее одной рукой за плечи и подвел к окну.

— Сколько лет тут околачиваюсь и все не перестаю восхищаться этой красотой! — он вздохнул скорее грустно, чем восторженно.

Под ногами раскинулась огромная, затянутая пеленой Москва. Дальние границы города терялись в сероватой дымке.

— Ты одна?

— He-а. В дом приехал шеф-повар и тут же принялся ворчать, что чего-то там не купили для его коронного блюда. Кажется, какой-то травы. Галя засобиралась в японский супермаркет, ну и мы с Серегой увязались. Так что поехали на моей машине. И Рябой с нами, разумеется. Он ждет в приемной, Галю отвезли в магазин, а Серега сидит в машине. Я ненадолго, просто хотела тебя увидеть, вот и все.

— И все? — усмехнулся Аркадий Петрович, недоверчиво взглянув на дочь.

Но та лишь хлопнула огромными ресницами:

— Ага.

— Серега, — повторил отец, — Сергей Коновалов… — И вдруг спросил: — Как он тебе?

— В каком смысле?

— Он тебе нравится или, может быть, что-то больше?

— Больше? — она покраснела, упрямо не отрывая взгляда от окна.

— Да-да. Именно об этом я давно хочу тебя спросить. Ты любишь его?

— Ну нет, — усмехнулась Сашка. — Да и потом… — Она вдруг совсем смутилась, невнятно пролепетав: — в общем, не знаю… Мне нет и двадцати…

— В твои годы я уже по уши втюрился в твою маму, — заметил он. — Серега — хороший парень. Но он не тот, кто тебе нужен. Он не единственный.

— Единственный?

— Если ты знаешь мужчину добрых десять лет и до сих пор не можешь дать ответ, любишь ли ты его, значит, ты его не любишь. Значит, он не единственный.

— А ты сразу же полюбил маму?

— На ней было сиреневое платье… — голос отца стал тихим и задумчивым, — с белым воротничком. И на руке у нее блестели маленькие часики. Знаешь, у твоей мамы были очень тоненькие руки. Как у балерины. Она стояла в нотном магазине, в руке держала ноты и смотрела в них не отрываясь… морщила лоб и не шевелилась, просто застыла посреди огромного зала. А вокруг сновали люди, но она не обращала на них внимания. Она слышала то, чего никто не слышал, — она слышала музыку, написанную в нотах.

Сашка повернулась к нему, ошарашенная. Никогда отец не рассказывал ей о матери так: спокойно и отрешенно. Он смотрел перед собой, и казалось, что сейчас он видит вовсе не крыши и здания московских улиц под своими ногами, а тот самый зал книжного магазина и ту самую девушку в сиреневом платье с белым воротничком, в которую заново влюбился спустя столько лет. Глаза его блеснули в желтом жестоком солнце.

— Ты помнишь? — прошептала она.

Он кивнул, дрогнувшей рукой медленно вытер лицо и хрипло ответил: