Он опять поехал на дачу и целый день таскал там ведра с торфом, приятно устал и, задремав в обратной электричке, увидел странный сон, который вначале показался ему явью, то есть он не сразу понял, что спит. По проходу, в форме контролера к нему приближался Мих Мих — учитель математики из детства, который стучал мелом по головам двоечников. На секунду Макаров ужаснулся этому — Мих Мих давно должен был умереть. Тот подошел и, строго глядя, как в детстве, сказал:

— Тебе пора просыпаться! Остановку проедешь!

— Да я вроде бы и не сплю!

— Еще как спишь! Храпишь на весь вагон. Твоя фамилия Комаров?

— Да нет, — обрадовался Макаров, — не Комаров, Макаров я!

— Не вижу большой разницы, всего одна буква другая. Ты ведь у меня учился в 35-й школе?

— Учился.

— Ну вот, давай, просыпайся. — Мих Мих поднялся и грузно двинулся дальше.

С вокзала он позвонил к ней домой, и она дала ему адрес своей подруги. Подруга жила в каком-то отдаленном микрорайоне. Пока он доехал туда, пока нашел этот дом — прошла целая вечность и, кажется, наступила следующая.

Проснувшись, он никак не мог понять, где находится, потом повернув голову набок, увидел «девочку в руке» — она, уже одетая, сидела рядом на стуле и курила.

— Ты зачем куришь натощак?

— Я уже выпила кофе.

— Почему меня не разбудила?

— Ты так сладко спал, как ребенок.

— Я тебя нравлюсь как мужчина?

— Да. А я тебе?

— Ты изумительная женщина, твоя грудь снилась мне сейчас.

— Нахал.

— Нет, правда. Мне снилось, что мы опять молодые и я тебя провожаю в Крючково после танцев.

— А проснулся и увидел пожилую даму.

— Нет, у меня такое чувство, что ничего не изменилось. И Бог снова вернул нам молодость.

— Изменилось. Ты очень взрослый и очень трезвый. Все время смотришь на себя со стороны. Все время анализируешь.

— Тебе показалось.

— Я чувствовала. Это уже от тебя не зависит.

— Проклятье. Ты оскорблена?

— Нет, что ты! Просто я все время чувствовала себя как на экзамене.

— Обещаю тебе, что этого больше не повторится. Просто я был слегка потрясен нашей неожиданной близостью. Старался не ударить лицом в грязь.

— Слишком уж старался.

— Ну, не надо. Теперь я полностью пришел в себя, и дальше у нас все будет прекрасно.

— Ты думаешь, у нас еще что-то будет?

— А как же! Все только начинается.

Все-таки злые силы вырвались наружу без всяких заклинаний. Макаров вдруг понял, что за ним который день кто-то следит. Какой-то изможденный, высокий старик провожал его уже третье утро на работу, держась на почтительном отдалении. Отправляясь домой, Макаров опять видел его тощую фигуру, маячившую в толпе на остановке. Он недоумевал: кому понадобилось следить за ним? И какая странная личность этот сыщик! Иногда, выглядывая утром в окно, он видел своего преследователя, прогуливающегося около парадного, но когда Макаров выходил, никого не было. Старик появлялся спустя некоторое время в троллейбусе или в метро. Теперь каждый вечер кто-то звонил ему домой и тяжело дышал в трубку, не отвечая на вопросы. Все это неприятно беспокоило Макарова, и он решил наконец объясниться со стариком, как вдруг получил от него письмо.

«Уважаемый господин Макаров! — говорилось в письме. — Я тот самый старик, который уже неделю преследует Вас, никак не решаясь подойти. Моя нерешительность вызвана тем, что я должен был точно убедиться, что Вы — это Вы. Теперь наконец я убежден в этом абсолютно и просил бы Вас встретиться со мной. Дело, о котором я хочу поговорить, необычайно важно и для меня и для Вас и не терпит, (теперь уже не терпит) отлагательств». Далее шли адрес и подпись: Березин Валерий Матвеевич.

Макарову почему-то сразу очень не захотелось идти к старику. Во-первых, он сам не был уверен, что он — это он, и ему было неприятно, что кто-то уверен в этом больше него; во-вторых, он кожей чувствовал, что дело действительно серьезное, оно пахло какими-то изменениями в его жизни, необратимостью свершающегося, и это страшило его, как всякого более или менее ленивого, тяжелого на подъем человека. Он понимал, что сам вызвал события и обязан их контролировать, но все оттягивал и оттягивал свой визит к старику. А тут как раз подвернулась командировка в Великий Устюг. Он уговорил Анну (так звали «девочку в руке») взять отгул на три дня, и они улетели рано утром на маленьком самолете из Быково. Было пасмурно, дул пронзительный ветер, а когда сели в Вологде, вовсю валил мокрый снег, и Макаров стал даже опасаться, что рейс задержат и они застрянут в этом грязном и пустынном аэропорту надолго. Но их все-таки пригласили на посадку. Всю дорогу до Устюга сильно болтало, Анну мутило, и Макаров по ее несчастному лицу видел, что она уже жалеет о своем легкомысленном поступке.

Но когда они прилетели в Устюг, устроились в гостинице и вышли на набережную, выглянуло солнце, засверкали купола бесчисленных церквей и открылась удивительная панорама окрестных полей, Макаров помягчал душой и решил, что все будет хорошо, а Анна шумно восторгалась городом и говорила о том, как бы было здорово здесь поселиться насовсем и каждый день видеть такую красоту и жить в этой спокойной тишине.

— Все это тебе скоро надоест и будешь тосковать по большому шумному городу. Особенно зимой, долгими, темными вечерами здесь вообще делать нечего и можно завыть от скуки.

— Что значит делать нечего? Это ты, наверное, привык жить внешней жизнью, и тебе скучно, если нет событий. А у меня всегда есть дела.

Сам Макаров тем не менее тоже испытывал необыкновенное, ни разу с ним не случавшееся состояние — будто он когда-то был в этом городе и очень хорошо его помнит. Иногда он даже говорил себе, какой дом будет сейчас за поворотом — и там действительно стоял дом, который он видел в своем воображении или в воспоминании. Но помнить он ничего не мог — он никогда здесь не был. По крайней мере в этой жизни. Вдруг и правда в нем проснулся какой-то осколочек родовой памяти?