Надежда на возвращение собственных, кровью заработанных денег, которая еще теплилась на самом дне его души, борясь с сомнениями, улетала в форточку, как сигаретный дымок.

— А вещички твои оставшиеся я собрала, — заверила добрая Клава, вглядываясь в затуманившееся лицо Лени. — Одежонка там, книжки. А все твои штучки для фотографирования разбиты.

— Ну, хоть не в трусах из больницы выйду, — без всякой радости сказал Леня.

В коридоре послышался высокий голос, что-то кому-то доказывавший. Еще были слышны только отдельные возгласы: «Грязь! Инфекция!» В палату вошли олимпийски спокойный Вадим Георгиевич и санитарка.

— Гражданка, немедленно очистите медицинское учреждение! — рявкнула баба Маня.

— Сейчас я, минуточку одну, секундочку, сейчас очищу, — прошелестела Клава, суетливо запихивая в свою сумку полотенца, которыми были укутаны банки и кастрюльки, пакетики и склянки.

Посетительница тут же вспомнила о важном вопросе, который ее особенно занимал.

— Лень, а с Манечкой-то как быть? — забормотала она. — Круглая сирота теперь она стала. Ты же ее все равно продавать хотел, продай ее мне, а? Она мне как родная. А, Лень, ты как?

— Ладно, — сказал Леня, решая таким образом сразу две проблемы — куда девать мартышку и где найти деньги. — Я к тебе после выписки зайду, дашь на билет до Москвы?

— Заходи, Ленечка, заходи, дорогой! — кричала Клава уже из-за дверей, выпихиваемая бабой Маней.

Леня воспрял духом. Одежда — есть, деньги — будут. В городе больше делать нечего, сильно пахнет жареным. Стоит ему только попытаться выяснить личности нападавших, как он с чистой совестью может идти покупать торжественный костюм черного цвета.

Благоразумнее всего было бы убраться поскорее в осеннюю мокрую Москву и там, в своей берлоге, тихо зализывать раны и мечтать о лаврах Ричарда Аведона, суперзвезды из мира профессиональных фотографов. Правда, мечты эти были немного смелые даже для Лени. Но чем еще заниматься на больничном койко-месте, как не мечтать. И тогда взгляд, ускользая из больничного заточения через окно, пробирался через намокшие от ранних августовских дождей деревья и терялся где-то во влажной мгле ночи. И, казалось, сам мечтатель парил между небом и землей, как огромная птица.

Закончилось лето, закончился целый этап жизни. Его ждала Москва.

Москва, как известно, слезам не верит. А верит она только хрустящим бумажкам нежно-зеленого цвета, с портретами известных политических деятелей Соединенных Штатов Америки. Столица встретила Леню сентябрьской гнетущей моросью, серой пеленой выхлопных газов и шушуканьем таксистов на перроне: «Куда поедем, братишка, недорого возьму». Но так как долларов не было, а с рублями было туго, нечего было и думать о шикарном, со свистом тормозов, возвращении домой, хотя Леню шатало, кажется, даже ветром, и вид у него был, откровенно говоря, болезненный.

Южный загар в больнице почти совсем сошел, оставив на лице только землисто-желтоватый болезненный оттенок. Голова совсем зажила, синяки бесследно исчезли, но как напоминание о бурно проведенном отдыхе под только что отросшим ежиком волос проглядывал шрам. К тому же выздоравливающий организм уже успел отвыкнуть от московского насыщенного воздуха и напомнил об этом легким подташниванием. Голова кружилась от гула автомобильных пробок и непрерывного шевеления людей. От всего этого хотелось тихонько лечь в сторонке и смотреть на двигающиеся ноги привокзальной толпы, отягощенной сумками, баулами и фанерными коробками с вентиляционными отверстиями для фруктов.

После целительной лени неторопливого юга, спокойствия роскошной природы и приветливости южан Москва казалась суетливой и скандальной, как самая бойкая московская пенсионерка, проживающая, как правило, в «хрущобе», — властительница подъездных дум, гроза и ужас продавщиц всех окрестных магазинов.

К черту на кулички, то есть к себе в однокомнатные хоромы с видом на Кольцевую дорогу, Леня добрался уже пообвыкший и притершийся. Выплюнутый на конечной остановке автобуса, он уже справедливо надеялся на то, что его одиссея благополучно подошла к концу.

Но не тут-то было. Дверь квартиры оказалась запертой изнутри на собачку, и все попытки ее открыть имели нулевой результат. Пинки ботинками также не принесли успеха. Оставался последний шанс: позвонить себе же домой из знакомого автомата, соединяющего бесплатно, — Леня вспомнил, что оставлял ключи своему институтскому приятелю, Женьке Васюхину. Видно, Васюхин засел в квартире и занял круговую оборону.

Трубку долго никто не поднимал, а потом заспанный девичий голос буквально простонал Лене в ухо: