Маркус направлялся к обрыву, чтобы проверить одну догадку, но идти туда по мелководью было холодно и долго, к тому же ему не хотелось просить рыбацкие сапоги у мужа Колумеллы. Поэтому он решил подняться на холм, пробраться в поместье старым, испытанным путем, а оттуда рукой подать до скалы.

Давешняя встреча с синьорой Понте и ее розовые кусты всю ночь не давали ему покоя. Полосатая веревка в розарии, закрепленная на стержнях рыбацкими узлами. Он сам вязал такие узлы сотни раз, когда ходил юнгой на круизной яхте, вернее, работал помощником стюарда и таскал пакеты с бельем в прачечную. Боцман был помешан на морской романтике и каждый день перед завтраком собирал новичков на палубе и заставлял вязать узлы и разбирать сигнальные флаги: держитесь от меня подальше: я несу трал, мне нужен лоцман, иду на пределе возможности и прочее, Маркус до сих пор их помнил, он даже один рассказ собирался назвать «Держитесь от меня подальше», но потом передумал.

Проснувшись от яркого солнца, светившего прямо в глаза, и выпив первую чашку кофе, он понял, что думает не об этих узлах, а о других. И не просто думает, а хочет немедленно их увидеть. Это были узлы на полосатой канатной лестнице, которая вела когда-то с обрыва на дикий пляж в «Бриатико». Спускаться по ней нужно было осторожно, стараясь миновать острые скальные выступы и ветки желтого барбариса, норовящие выколоть тебе глаза.

Самый поганый узел – это рифовый, говорил боцман-голландец, ловко двигая пальцами, с виду он крепкий и вяжется легко, но ползет на мокрой веревке, как змеиная шкура, да и на сухой может запросто развязаться, если не сделать контрольного узла. Для серьезного дела им пользоваться нельзя, разве что шнурки завязать или брезентовый чехол на мостике закрепить. Маркус не был любимцем боцмана, так что ему доставались самые дикие узлы, которые проще было ножом разрубить, однако он отыгрался несколько лет спустя, сделав голландца персонажем своего рассказа.

Миновав апельсиновые посадки, Маркус поднялся на второй круг холма, заполненный оливковыми деревьями, а потом на третий, куда вела глиняная тропинка, засыпанная песком и щебнем. У входа в оливковую рощу новый хозяин поставил табличку на палке: частное владение. Тропинка кончалась у северной стены поместья, в стене было что-то вроде калитки, сколоченной из толстых дубовых досок, замочная скважина в ней была размером с кулак и формой напоминала грушу. Ключ от этой скважины должен был весить не меньше плотницкого топора.

Маркус подергал железную ручку без особой надежды, так и есть, заперто. Оставалось собачье отверстие в стене, метрах в сорока севернее, оно было такое низкое, что пробраться можно было только ползком. Такая же дыра была на южной окраине поместья, просто несколько вынутых из кладки камней.

Калитка крепко заплелась виноградной лозой и вьюном, но несколько растительных нитей были оборваны и пересохли, а на щебенке виднелись ясные маленькие следы. Кто-то ходил сюда совсем недавно, и у этого человека был ключ. Маркус часто пользовался северным входом, чтобы спускаться в деревню незамеченным, но в те времена калитку не запирали, а дыру в стене он называл собачьей, потому что Зампа предпочитал уходить и возвращаться через нее.

Делать нечего, он встал на четвереньки и, низко опустив голову, прополз на территорию «Бриатико». Трава еще не высохла после дождя, так что, когда он разогнулся, локти и колени у него были мокрыми.

Лицо сердитого голландца всплыло у него перед глазами – плоское, лубочное лицо в трехдневной щетине, – а вот имя он вспомнить не смог. Зато помнил, как его звали в рассказе: герр Хонденлул, что в переводе с голландского означает хер собачий. Писателю живется несладко, думал Маркус, минуя конюшни, а потом и флигель, на двери которого висел теперь амбарный замок, зато он владеет инструментом, ловко и безотказно уничтожающим воспоминания. Люди до самой смерти носят в себе обиду, думал он, приближаясь к знакомой калитке, а тебе повезло, у тебя есть царская водка, бальзам забвения, в котором растворяется все, что тебе мешает, стоит лишь облечь это в слова и сделать для всех узнаваемым.

Я поступил так с Паолой, заставив давнюю обиду поблекнуть, поступлю так и с Петрой, заключив ее в камышовую, мягкую клетку текста, из которой удрать еще никому не удавалось.

Он продвигался не спеша, раздвигая руками разросшиеся кусты, поглядывая на стену гостиницы, мелькавшую вдали за стволами деревьев. Белые жалюзи на окнах были опущены, белые двери заперты, единственным темным пятном было парадное крыльцо, облицованное португальскими азулейжу. Казалось, фасад крепко зажмурился и зевнул, показывая синюю прохладную глотку.

Пробравшись в западную часть парка, он поднялся по глиняной тропе вдоль ручья, вышел к обрыву и задохнулся от внезапного порыва ветра. Он уже забыл, что здесь всегда ветрено, как в открытом море, хотя стоит отойти на десять шагов в сторону парка, и крепкий холодный ветер становится бризом. Маркус встал на самом краю и посмотрел вниз: пляж был по-прежнему окружен булыжниками, похожими на спящих зверей, море бросалось на них с привычной злостью, разбрызгивая пену, что до веревочной лестницы, то ее даже видно не было, скала заросла чертополохом до самого верха, и железные стержни скрылись в колючих зарослях.

Тот, кто шесть лет назад устроил на обрыве западню, доверился случаю. Стоило перевязать петли на креплениях лестницы, поменять их на скользящие, и тот, кто привык по ней спускаться, полетит на камни вместе с веревками. Если узлы развяжутся. И если он не успеет зацепиться по дороге за какой-нибудь мелкий кустарник. Ли Сопра не успел.

Или все было не так? Маркус посмотрел на небо и поморщился. Природа вдруг словно выцвела – жухлые краски зелени и свинцовый отблеск на воде напоминали о тех минутах перед грозой, когда в воздухе собирается и гудит вязкое опасное электричество. Ему показалось, что на севере за холмами снова прогремел гром, стало трудно дышать, он присел на плоский кусок гранита и огляделся.