На рассвете его разбудил скутер почтальонши, с треском промчавшийся мимо окна спальни: почтовый домик находился через дорогу, хозяйка мотеля говорила, что рыжая девица живет прямо над конторой и в нее влюблены все деревенские повесы, и особенно сержант Джузеппино. С хозяйкой следовало бы говорить почаще, она просто колодец сведений, только не запечатанный источник из Песни Песней, а широко раскрытый глаз воды.

– Совсем разорили нас проклятые греки, – сказала Колумелла, когда он вышел к завтраку. – Раньше, бывало, по восемь сортов чая в лавку привозили, а про кофе и говорить нечего. Туристы, гости, постояльцы так и шныряли по деревне. Покупали все, что под руку попадется!

– Вы имеете в виду закрытие гостиницы?

– Ну да, ясное дело. При покойном хозяине был порядок, а теперь монахи нас душат.

– А что бы вы сказали, если бы это были не монахи, а кто-то из местных?

– Никогда! – с жаром возразила Колумелла. – Кто это вам наговорил? Никогда итальянец не даст земле пропадать, а деньгам – превратиться в лопухи и крапиву.

– Ну вам виднее.

– Сегодня вроде шторм обещали, – задумчиво сказала хозяйка, снимая чайник с огня. – Наш-то Пеникелла опять шлялся по деревне пьяным. Перед штормом у него всегда так.

– Говорят, он собирается отправиться в кругосветное путешествие, – заметил Маркус, просто чтобы поддержать разговор, но тут хозяйка со стуком поставила чайник на стол, повернулась к нему и заговорила, уперев руки в обтянутые фартуком бока:

– Не стыдно вам смеяться над стариком? Ладно, он болтает всякую чушь, но кто бы на его месте не болтал, ясное дело, ведь некому о нем позаботиться, а крыша у него поехала с тех пор, как убили его младшего брата, от брата он хоть малую толику имел, правда, надо заметить, что скупердяй мог назначить ему постоянную ренту или, скажем, взять сторожем в гостиницу, но куда там, с тех пор, как у брата завелись деньги, он и дорогу в деревню забыл, отцовская лодка у них называлась грязнуля или что-то в этом роде, не стоило бы ему так заноситься, хотя что говорить о покойнике, теперь уж им нечего делить, берите свой чай и сахар к нему.

– Погодите, – спросил оглушенный Маркус, принимая поднос с чайником, – а когда убили этого скупого брата?

– Боже, дай мне памяти… – хозяйка поднесла палец к носу, – это был год, когда Романо Проди подал в отставку? Нет, на год позже, когда Берлускони выиграл выборы. Точно, в две тысячи восьмом. В феврале! Я помню, что шли дожди, и в деревне говорили, что тело нашли с таким лицом, размытым… Такие бывают у тех, кого вынимают из моря. Еще говорили, что его убили за игорные долги, у нас тут многие на этом помешались, с тех пор как на юге разрешили казино.

– А вы знаете, как его звали? – Он задал вопрос, уже понимая, каким будет ответ.

– Синьор Аверичи, как же еще.

Как же я сразу не сообразил, думал Маркус, наспех покончив с завтраком и поднимаясь в комнату. Ведь слышал же своими ушами, как клошар рассказывал, за что он ненавидит «Бриатико», и еще про пьемонтских быков и про телегу с рыбой. Ну хорошо, эти двое братья. А что это добавляет, собственно, к нашей истории? Да ничего, кроме нескольких штрихов к портрету клошара, который и без того на редкость убедителен. Ладно, сейчас посмотрим. Маркус разложил на столе свои листочки, открыл компьютер и дописал несколько строк к файлу с пометкой «Бриатико».

1. Пеникелла вместе с братом продает рыбу в поместье, знакомится с перезрелой девицей и заводит с ней роман. Его практичный брат с детства мечтает о том, чтобы завладеть палаццо. Много лет спустя, изрядно разбогатев, он арендует его у старухи и превращает в казино с подпольным борделем. Совершенно ясно, что он был одержим Антеросом, богом, появившимся из хаоса вместе со временем и любовью. Ненависть такого рода считалась у древних греков одним из самых страшных проклятий: разрушай то, что любишь.

2. Кто сбросил капитана в лагуну с камнями в карманах куртки? По моим предположениям, это не кто иной, как комиссар полиции. Он был в курсе всех извилистых течений этого дела и мог запросто вычислить, у кого марка оказалась в конце истории. Он мог предложить Диакопи поделиться добычей, пригрозил разоблачением, тот отказался и был наказан. Но ведь я мог и ошибиться. Ничего не будет ясно, пока я не раздобуду ключ к закрытому блогу и не прочту ливийского флейтиста вдоль и поперек.

Маркус подошел к окну, отдернул штору и посмотрел в сторону холма. Известковая скорлупка «Бриатико» поблескивала на вершине под полуденным солнцем. Окно его бывшей мансарды было в восточном крыле, круглое, как бойница. В какой-то момент ему почудилось, что окно мансарды приоткрыто и оттуда кто-то смотрит прямо на него. Но нет, показалось. Игра света в темных стеклах.

Он хорошо помнил свой последний день, проведенный в отеле. Если бы кто-то спросил его, почему он собрался второпях и уехал сразу после собрания, напросившись в машину к адвокату, объявившему о закрытии отеля, он бы не нашелся с ответом. Ему нужно было уехать, и все тут. Они добрались до Салерно довольно быстро, обменявшись лишь несколькими словами, когда адвокат остановился у бензоколонки и снял наушники, в которых поскрипывала «Consider Us Gone». Пса здорово укачало и вывернуло на пижонские кожаные чехлы, так что Маркусу пришлось сбегать на колонку за салфетками и мыльной водой.