— Постойте, постойте, фрау, кажется, начинаю прозревать... Да, да, конечно, женщина... Женщина, покинутая всеми и никому больше ненужная, как старый хлам... в заброшенном чулане.

Фрау фон Крингер насмешливо скривила яркий рот

— Должна признаться вам, господин Милославский, сколько я ни гляжу на эту картину, женщины на ней не могу отыскать...

Они уселись в кресле и начался обычный светский разговор. Под конец Константин Витальевич осторожно осведомился о здоровье Эльзы — девушки из «девичьих комнат».

— Здорова, но сегодня чем-то расстроена... Зайдите, может, вам удастся успокоить ее.

Милославский приложился губами к горячей руке фрау.

Уже шестой год живет Эльза в этом заведении. Худенькая, она и в тридцать лет похожа на девочку-подростка. Резко очерченные скулы, глубокая посадка темно-коричневых глаз непонятно напоминали об Азии.

Вначале она была посудницей на кухне, потом официанткой. Заметив, что многие посетители ресторана обращают на нее внимание, фрау фон Крингер предложила ей перейти в комнаты. К ее удивлению, Эльза подчинилась.

Константин Витальевич заходил сюда всякий раз, когда бывал в Мюнхене по делам службы, а иногда приезжал и специально. Со временем между ними установились настолько странные отношения: в отличие от других посетителей, которых девушка принимала с отвращением и брезгливостью, Милославского она покорно терпела.

Когда Константин Витальевич вошел в комнату, Эльза сидела в кресле. Углубившись в чтение, она не слышала стука в дверь. Он слегка коснулся ее плеча. Девушка вздрогнула, нехотя поднялась и вяло протянула ему холодную руку.

— Чем же ты увлеклась? — спросил Милославский.

Эльза молча показала истрепанную книгу в сером бумажном переплете.

— О, Достоевский, «Записки из мертвого дома». Нравится?

— Очень. Здесь рассказывается о людях, каких я постоянно вижу вокруг себя. Хочешь послушать?

— Попробую.

Удобно устроившись в кресле, Эльза начала тихим, прерывающимся голосом:

«...Кровь и власть пьянят: развиваются загрубелость, разврат, уму и чувству становятся доступны и, наконец, сладки самые ненормальные явления...»

— Да, эти мысли, как сказал бы француз, видимо, составляют profession de foi — систему убеждений — Достоевского, хотя, на мой взгляд, он допускает неуместное обобщение.

— А я ему верю. Действительно, «свойство палача в зародыше находится почти в каждом современном человеке». Я знала людей, которые казались порядочными и даже добрыми. Они стали палачами, истязали соотечественников, братьев и сестер своих. Я не говорю уже о немцах.

Было понятно, что Эльза не примирилась с окружающей ее подлостью и грязью.

А Милославский... Он положил свою большую ладонь на книгу.

— Не надо, моя девочка. Довольно... Я понимаю, ты нынче возбуждена и расстроена.

Эльза закрыла лицо руками и из самой глубины души выдохнула:

— О, господи!

— Ты русская? — тоже по-русски спросил Милославский.

— И ты?

— Да...

Милославский взял книгу и захлопнул ее резким движением.

— Жизнь вечна, милая девочка. Одно поколение разрушает, другое создает; один человек господствует, другой подчиняется. Счастлив тот, кому удается найти saste milien — золотую середину. Но редко кто находит ее. Так заведено самим господом богом и так будет вечно

Он положил свою жилистую руку на ее руки, крепко сцепленные в пальцах.

— Ну, а теперь кайся в своих грехах. Рассказывай о себе.

— А надо ли, Константин Витальевич? Может, не стоит душу травить?

— Надо: легче станет.

— Попытаюсь... Только слушай внимательно и, пожалуйста, не перебивай.

Милославский молча наклонил голову, приготовился слушать.

— С чего начать? Ну, родилась я в Крыму, в татарском селении. Об отце ничего не знаю, мать и бабушка вспоминаются как в далеком сне. Росла в Симферополе, в детском доме. Окончила медицинское училище, когда исполнилось восемнадцать, приехала в Ялту, в санаторий «Ливадия». При немцах тоже работала медсестрой, в госпиталях. Конец войны застал меня в Зальцбурге. Хотела вернуться на родину, но влюбилась в американского офицера. Мне уже двадцать два года было, а я все такая же доверчивая. Он обещал жениться, увезти в Штаты. В Штаты, так в Штаты: в России у меня близких нет, а с милым везде рай. Поверила. В сорок седьмом тот американец уехал, а меня бросил. Спасибо, фрау фон Крингер приютила... Первое время совесть мучила, но привыкла, человек ко всему привыкает... Веселая история, не правда ли?

— Таких историй миллионы, — Константин Витальевич притворно вздохнул. — О, многострадальная Русь, сколько выпало испытаний на твою долю!

Милославский выпрямился, погрозил кулаком в пространство.

— Большевистская голытьба довела великую Русь до позора и унижения. Стыдимся признаться, что родились на русской земле... Но ничего, придет час расплаты... — Вдруг грозящая рука Милославского безжизненно упала. Он еле добрался до кресла. С ним случился нервный припадок.

На второй день после возвращения из Мюнхена комендант пришел на службу с опозданием на целый час, чего раньше с ним никогда не случалось. Посидел в своем кресле за столом, затем поднялся и стал медленно вышагивать по кабинету. Веселые мысли не приходили, в голову лезли всякие нудные мысли, которые, в конце концов, свелись к тому, что на посту коменданта лагеря перемещенных лиц особенно не отличишься... Надо что-то предпринимать. Но что?