Поскольку нижняя часть моих брюк уже обсыпана этими симпатичными тварями, а на земле видны следующие батальоны, комментарий этот не кажется мне особенно ободряющим, а попытка избавиться от них оказывается подобием последовательных очень легких ударов электрическим током.

Наконец высокие шары наполнены, и мы распределяемся по корзинам. Обе они изготовлены из традиционных материалов, дерева и тростника, и разделены на отдельные секции, поэтому снаружи мы, должно быть, напоминаем молочные бутылки в коробке с ячейками. Большинство моих собратьев-воздухоплавателей — американцы, но зато пилот — истинный бритт.

— Мое имя — Джон Коулмен, и сегодня утром я являюсь вашим пилотом. Как вы видите, на моих эполетах ровно три полоски — по одной за каждую стирку.

Пока мы неторопливо поднимаемся в небо над сумеречным лесом внизу, он не перестает балагурить.

— Если вы испуганы, не волнуйтесь. Я сам всякий раз пугаюсь, когда взлетаю. Кто мы — цыплята в корзинке!

Американцы заметно взволнованы, а также слегка разочарованы промозглым утром и отсутствием внизу диких зверей.

Джон Коулмен ведет нас над вершинами деревьев, и мы узнаем от него, что гиппопотамы, старательно будящие нас по ночам, живут в резервате в количестве 2500 голов, что двоякодышащие рыбы обитают в старичных озерах реки Мара, и закапываются в ил во время долгого сухого сезона, и выходят из него, когда начинаются дожди, и что слоны способны понижать температуру своего тела на одиннадцать градусов, просто хлопая ушами.

Коулмен опускает шар ниже, едва ли не к самой земле, скользя над ее поверхностью почти на высоте роста животного, но, так никого и не обнаружив, быстро поднимается на высоту 1500 футов. Полет в его исполнении кажется очень простым, но, по его словам, летать на шаре здесь одно удовольствие по причине отсутствия линий электропередачи и заборов из колючей проволоки, а также благоприятного климата, позволяющего работать в течение 350 дней в году. Опасно только залететь на территорию Танзании и приземлиться там. Сделать это несложно, и недавно вся корзина аэронавтов-сафари была арестована танзанийцами за незаконное пересечение границы.

Приземление сопровождается ударом, нас протягивает по земле, однако неприятных ощущений не наблюдается, и мы оказываемся на расстоянии пробки от еще одного завтрака с шампанским в Масаи Мара. Наши бокалы, наполненные розовым шампанским, бесспорно похожи на ноги разгуливающего вдалеке похотливого самца страуса, но за нашей «добычей» — беконом, яйцами, сосисками, грибами и круассаном — следит только желтобородый канюк, которого от длинного и низкого стола отгоняет ряд копий.

Коулмен завершает действо тостом за здоровье жен и подруг («Чтобы они никогда не встретились»!), после чего мы получаем очередной сертификат.

Мне кажется, будто на мне весь день воду возили, однако время близится всего к десяти часам утра, бледное солнце наконец начинает согревать травы, и незнающая усталости Венди ведет нас лицезреть очередное природное чудо.

Мы возвращаемся к донга, это слово на суахили обозначает небольшое заросшее русло, где вчера видели двух львов, подозрительно не желавших совокупляться. На сей раз ситуация существенно изменилась. Та же самая львица, но уже другой лев — возможно, брат отвергнутого жениха. Только теперь они явно заинтересованы друг в друге. Большие кошки сидят и внимательно смотрят друг на друга, потом, как было и вчера, львица встает и направляется в сторону. Словно на незримом поводке за ней следует ее партнер, дожидаясь, пока она припадет к земле. Поза эта служит для льва знаком, и он пристраивается сверху. Они совокупляются не более двадцати пяти секунд, негромко рыча, самец покусывает львицу в шею. После этого лев встает, а львица перекатывается на спину. После благопристойной паузы в девять или десять минут процесс повторяется.

Наконец из подлеска выбирается еще одна львица в обществе четверых очень юных котят. (Венди говорит, что этим львятам около шести недель, и, возможно, они впервые оставили логово и вышли на открытое место.) Один из них, смышленый и предприимчивый с виду, держится поближе к матери, двое остальных чуть отстают, но четвертый, последний и самый слабый в семье, едва способен угнаться за ними. Тем временем на пригорке их дядюшка и тетушка снова приступили к делу.

Все они как бы не обращают внимания друг на друга — как и на вторжение в их личную жизнь полдюжины телеобъективов. Что более печально, мне уже начинает казаться, что мамаша не обращает внимания на свое четвертое дитя, ковыляющее в высокой траве далеко позади всех, однако, едва я успеваю подумать об этом, львица поворачивает голову, мягко ступая, сходит с холма, берет отставшего младенца за шкирку и приносит его к остальному семейству. Деловая активность ее завораживает, и мы тратим на наблюдение за семейством целый полный час. Счастливая парочка за это время успела соединиться еще шесть раз.

Сетчатые жирафы в районе реки Тана в Кении

По прошествии недолгого времени мы натыкаемся на величественную колонну жирафов, без особой спешки — с их точки зрения — пересекающих ландшафт. Замыкает процессию жираф ростом поменьше, к тому же хромой, он отстает все больше и больше. На сей раз помощи ниоткуда не предвидится.

Венди качает головой.

— Все как обычно, выживают сильнейшие. Вот почему лучше, чтобы появился какой-нибудь хищник… они не могут убивать их стоящими… они дожидаются, пока жираф ляжет.

Рождение, размножение и смерть. Мы побывали сегодня около одного, и другого, и третьего.

Дождя, по сути дела, нет, но серые облака громоздятся, навлекая преждевременные сумерки. Из чемоданов извлекаются свитера, и обслуживающий персонал лагеря устраивает для нас костер возле реки. Я возвращаюсь к кухне. В духовку как раз загружают внушительных размеров пиццу. Патрик погружен в хлопоты, и я, наверное, мешаю ему, однако не могу уехать отсюда, не переговорив с человеком, бывшим в сафари вместе с Хемингуэем. Был ли Хемингуэй настолько хорош, как это следует из его собственных слов? Патрик кивает: