Он опять покосился на Фёдора, уже собравшегося обидеться на то, что взрослые внезапно замолчали, и спросил:

— А что, хлопчик, не стрескать ли нам по мороженому? А? Ты как?

— У меня оно плохо получается, — виновато буркнул парнишка, обрадовавшийся, впрочем, что на него опять обратили внимание. — Какое-то замёрзшее молоко с сахаром.

— Лучше биологию и химию учить надо, — нравоучительно сказала Маша. — И определять наиболее эффективные методы считывания информации. Распустил вас Джек. А у Тёрнера ты вообще в любимчиках ходишь. Он тебе всё прощает.

Я же сейчас не на уроке. — Фёдор сделал попытку отбиться. — И сегодня воскресенье.

— Лодырь. — В голосе сестры появились нотки осуждения. — В воскресенье, значит, мозги напрягать не надо?

— Я тебя чему учил? — поддержал жену Никита. — Первый принцип Мяосина…

— …гласит: сторонись нерадивости и лени, — оттарабанил парнишка. — Вот вы меня и потренируйте.

— Хват! — расхохотался Кобыш. — Зря пацана обижаете. Он своего не упустит.

— Вот и чудесно. — Мастер-наставник легко поднялся с травы. — Сооруди-ка нам, братец, для начала стол. Простой. Деревянный. И пару лавок.

Фёдор старательно засопел и устремил напряжённый взгляд на то место, где только что сидел его старший друг и несравненный учитель. Через несколько томительных мгновений рядом с Никитой образовался колченогий уродец и две доски, закреплённые на сосновых чурбаках.

— С пространственной геометрией тоже плоховато, — констатировала Маша. — Надо форму чётче выдерживать.

— Ладно, — Кобыш, не вставая с табурета, хлопнул ладонью по оструганной поверхности стола, — уже кое-что. А теперь, хлопчик, не отвлекайся и следи за процессом.

И он принялся выстраивать перед Фёдором вазочки с самым разнообразным мороженым — пломбиром, крем-брюле, шоколадным, фисташковым, клубничным, смородиновым и ещё десятком других сортов, пока у парня глаза не разбежались.

Чайная церемония в моменты пребывания в Москве являлась для Монаха чем-то вроде отдушины. Вот и сейчас он неторопливо налил из чахая благоухающий настой в высокий узкий сянбэй и накрыл его широкой чашкой. Потом перевернул, отставил сянбэй, выждал несколько секунд и сделал микроскопический глоток. «В горле так, как в первый дождь весной», — подумал он и закрыл глаза. Ему вдруг вспомнилась прошлогодняя встреча с Учителем. Тогда он впервые появился в храме не один, а со своими новыми друзьями. Лу-Хтенг благосклонно отнёсся к его просьбе о встрече и даже выразил желание познакомиться с адептами второго уровня. Он принял их в зале для медитаций, с тихой улыбкой ответил на приветствие каждого, и после того, как команда испытателей чинно расселась на циновках, начал долгую и неспешную беседу. О неисповедимых тропах человеческой истории и об ответственности каждого человека за жизнь на планете, о великих пророках древности и о путях, указанных ими. Лама не столько говорил, сколько внимательно наблюдал за реакцией гостей на сказанное, ему было очень интересно знать, чем отличаются обычные люди от инициированных среди звёзд. Плавный поток его речи не иссякал ни на секунду, и тем не менее казалось, что он не сказал ещё ничего, а время замерло и прекратило своё течение. Испытатели, зачарованные звуками его голоса, сидели неподвижно. И вот в какой-то неуловимый момент вдруг наступила тишина. Она всё длилась и длилась, пока Женя Седых не задал вопрос, вздрогнув от неожиданно вырвавшихся слов: — Что это было, Учитель?

— Каждый должен ответить сам. — Глаза Лу-Хтен-га остались полуприкрытыми. — Когда мы раскрываемся и становимся частью Пустоты, мы приходим к переживанию и взаимосвязанности, к постижению того факта, что все вещи соединены и обусловлены во взаимозависимом возникновении. Каждое переживание и событие содержит все события другого порядка… Что мы слышим, когда звучит звонок? Колокольчик? Воздух? Звук в наших ушах? Или это звенит наш мозг?.. Звенит всё вместе. Звенит то, что находится между.

— Необычная формулировка, — сказал Кобыш, — хотя и несложная для понимания.

— Так всё устроено. — Лама посмотрел на него долгим взглядом. — Речь — клевета. Молчание — ложь. За пределами речи и молчания есть выход.

Одну фразу, существующую до слов, не передадут и тысячи мудрецов.

— И как же следует относиться к такому миру? — поинтересовался Тёрнер.

— Реальный мир пребывает по ту сторону наших мыслей и идей, мы видим его сквозь сеть своих желаний, разделённым на удовольствие и страдание, на правильное и неправильное, на внутреннее и внешнее. Чтобы увидеть Вселенную такой, какова она есть, нам необходимо перешагнуть через эту сеть.

— Примерно это самое я и чувствовал после возвращения от Сферы, — прошептал Брюс, а Седых согласно кивнул.

— Но мы научились управлять этим миром — Дорин протянул к ламе раскрытую ладонь, на которой поблёскивал и переливался крупный аметист. Лама узнал этот камень. Он являлся точной копией того, что украшал лоб бодхисаттвы Авалокитешвары в одном из пещерных храмов Аджанты, где Лу-Хтенг когда-то очень давно начинал свой Путь Постижения Истины, и символизировал всевидящий третий глаз.

— Ещё не научились, — вздохнул он. — Это иллюзия.

И он начал рассказывать, как триста лет назад в заброшенном и обветшавшем селении на берегу Ганга появились буддистские монахи и выкупили у родителей-париев маленького мальчика по имени Даярам. Как долго потом пробирался маленький отряд через джунгли, подвергаясь жутким опасностям, как представлялось тогда мальчику, хотя хищники, попадавшиеся буквально на каждом шагу, почему-то не трогали монахов, и наконец достигли Аджанты. Там началось обучение будущего Лу-Хтенга. Он потратил на это долгих пятнадцать лет и узнал то, что ревностно скрывалось от окружающего мира.