Я бы им сказала, что мужчина подобен тубе, трубе такой. У этой трубы всего-то три кнопки. Научись давить на них – и любой мужчина в твоих руках.

Например, первая кнопка. Что для мужчины главное? Успех, доказать другим, что он умнее, благороднее, сильнее и выше других. Даже если он это не проговаривает, то услышать это будет рад, поэтому он любит, когда женщина восхищается им. Думаете, мужчины не реагируют на комплименты в их адрес? Ошибаетесь. Он обожает, когда ему говорят, что он красив, умен и силен. Если мужчина успешен, оценен обществом, а вы каждый вечер его гнобите, упрекаете по пустякам, он смертельно обидится на вас, затаит злобу и уйдет. Куда угодно: к друзьям, начнет пить водку, а подвернется случай – и к другой женщине.

Я бы ещё кое-что им сказала, но и им надо тропиться на завод, да и мне пора возвращаться.

– А, Тиунова! – Тоня сидит на койке, скрестив ноги, абсолютно голая. – Пока ты писала, мы бросили на морского. Тебе выпало идти за пивом. Мы и посуду уже приготовили, – на столе чайник и трехлитровая бутыль.

– Мухлеж, – пытаюсь я возражать, но не получается.

– Обижаешь, подруга, – вступает Клеопатра, – мы девушки честные.

Не в моих правилах обижать подруг. Накинула платье, запихала в сумку тару и пошла.

Идет по дорожке вдоль лип, берез и тополей женщина. Туфли на каблучке, ножки точеные, грудь высокая, шея длинная, волосы пушистые, густые, русые, губы ярки. Размахивает холщовой сумкой, а в ней звяк-звяк, бьются друг о дружку чайник и банка. На дорожке никого: кто выйдет из дома в такую рань? Спят люди. За тем поворотом стоит пивной ларек. Это моя цель. Что за диво! У ларька никого. Сначала я обрадовалась, но потом сообразила: он просто не работает. Загулял наш дядя Федя. Ошиблась я: сидит дядя Федя у себя в ларьке, как кукушка в дупле, на высоком табурете и курит.

Увидал меня и машет рукой, подходи, мол.

– Вот видишь, девушка, до чего наши начальники довели, – говорит, а сам так и зыркает глазами по мне. – Они считают, если суббота, то народу пива не надо. Ты как считаешь? – вижу, что дяде Феде просто очень хочется поболтать, а не с кем. Что же, поддержу беседу, все равно без пива мне возвращаться нельзя.

– А вы начальнику вашего начальства напишите. А ещё лучше прямо в райком партии. Партия за все в ответе.

– Ишь, какая ты, – улыбка у него щербатая. – В райком. Кто я такой, чтобы в райком писать.

– Как вы ошибаетесь! – напираю я. – Именно партия говорит: каждый член нашего общества должен занимать гражданскую позицию, – мелю что ни попадя, тут главное – напор и побольше громких слов.

– А вот ты и напиши. Как бы жалобу от потребителя.

Пока я придумывала ответ, из-за угла выехала пивовозка. Какое чутье у народа, то есть потребителя: следом за машиной потянулись мужики. А я первая! Вот. Мне нравится быть первой. Стоило мне так подумать, как вспомнила ту бумажку, что дал мне Николай Арсеньевич, ту бумажку, что сейчас лежит пропитанная свиным салом на подоконнике в общежитии.

– Мадемуазель, – подкатил один из местных алкашей, – позвольте предложить Вам такую унию, – понятно, этот тип – бич, корчит из себя интеллигента, – вы покупаете мне кружку пива, – изобразил подобие улыбки, я отпрянула: такая вонь изо рта, – за мой, естественно, счет, а я вас угощаю водочкой, – дрожащей рукой вытягивает из кармана куртенки горлышко бутылки.

– Вы хотите сказать, что пивом голову не обманешь? – решила поддержать этот треп.

Это мое высказывание, а говорили мы, не понижая голоса, вызвало у публики, образовавшей очередь за пивом, радостное возбуждение. Раздались возгласы «Наш человек», «Свой парень» и тому подобное.

Дядя Федя прервал этот похожий на птичий базар гомон.

– Граждане, – ударение на втором слоге, – пива один танк, так что отпускать буду не более трех литров в одни руки.

А у меня трехлитровая банка и полуторалитровый чайник. Дядя Федя подмигнул: не боись, мол, тебе отпущу. Бич выпил купленную мною большую кружку пива, плеснув в неё водки, пожелал мне хорошего жениха и вызвался проводить меня. Так, в компании с ним, я вернулась к общежитию. Не знала я, что мои подружки в этот момент смотрели в окошко, жадно высматривая, не иду ли я. Из общежития доносится музыка композитора Пахмутовой и голоса девичьи: «Светит незнакомая звезда. Снова мы оторваны от дома» и так далее о городах и огнях аэродрома. Выходит, девочки успели привести водный баланс в норму и без меня. А то почему бы они запели?

– Ира! – кричит Тоня. Мне окончательно становится ясно, что мои подружки обошлись без меня. – Беги к нам и своего кавалера прихвати.

Бич стоит позади, и мне его не видно. Однако по возгласам девочек я понимаю, что он за моей спиной что-то вытворяет, так подруги заливаются хохотом. Невольно оборачиваюсь. Вот гад, этот алкаш пристроился за тополем и писает. Ни стыда, ни совести.

Дать бы ему по его тощему заду пинка, да пачкаться не хочется.

– Мадемуазель, – он ещё улыбается, – в Древнем Риме отравление естественных потребностей прилюдно не считалось позорным. А тут, как вы видите, нет общественного туалета.