— Хочешь, Николай, на облаках покататься? — спрашивал со смеющимися глазами Пётр, называя её на русский манер и перемигиваясь с другими работниками. Ей без разницы, Пусть будет Николай. А сердце от его крепких рук, сжимающих тельце, задыхалось в радости. Увидев, как при этих словах она застыла, он кидал её вверх всё выше и выше. Кэт проглатывала слово: «Изумительно!» и в знак согласия запоздало смущённо кивала головой. Он не понимал причины её такого смущения, поспешно вылавливал, как он считал пацанёнка, себе на грудь и его сильные руки кидали её вновь и вновь вверх. Она, задыхаясь от счастья и страха, визжала, а он рокотал сиплым голосом:

— Что ж ты визжишь, как девчонка.

Глупо как-то получается. Конечно, для мальчишки не подобает такое поведение. Кэт летала себе в его руках, раздумывая, не признаться ли чистосердечно в том, что она особа не мужского пола, чисто из лучших побуждений, но решила, что пока не стоит. Прогонят. Когда-нибудь потом, возможно при случае, она расскажет ему всё или ни скажет никогда. Она, прикусывая губу, но, хитро щуря глазик, замолкала. «Давай, давай, учи меня как смеются девчонки…» Хотелось действительно улыбнуться, но при Петре улыбку прятала. Всё знали, он терпеть не мог, когда без толку зубы скалят. Враз можно в рыло получить. «Для работы время, потехи час», — буркал он, раздавая зуботычины. Мальчишкам, сложенным мощнее и тучнее её, что обижали её пригрозил отколотить их. Кэт не трогали. Бабьим умом заметив, что горяч на руку не лезла под неё. Хотя если не прав, обязательно придёт мириться и скажет, что не прав. Все это одобряли и зла не держали. Если что-то не получалось он рвал повод, вскакивал в седло и, огрев коня плетью, скакал прочь. Гнал коня вскачь, крутя над лохматой головой вожжами. Копыта, как правило, погрохотав уносили его подальше от людских глаз. Все переглядывались и продолжали работу. Если рядом оказывался Алексашка, то он срывался и гнал за царём. Нет, то Кэт в такие минуты подсовывалась к царю. Она неслась к нему наперерез. Он кидал её перед собой и гнал в рощу или на какую-нибудь поляну. Падал в траву, зарываясь в землю руками, корчился и стонал. Поймать этот момент ей в нём было не трудно, Кэт не спускала с него глаз. И как только сводило судорогой его лицо, неслась на помощь. Потом они сидели вдвоём и он непременно рассказывал ей что-нибудь интересное. Так она узнала, что Иван Грозный, решая, где быть российской столице, колебался между Москвой и Вологдой. Но во время службы в одном из соборов вологодского кремля оторвался кусок потолка и упал на царя. Грозный посчитал, что это знак свыше, и столицей стала Москва. В другой раз рассказ его был о вероломстве поляков и подпортивших им аппетит Минине и Пожарском. Кэт мало что понимала в российских переплетениях, но слушательницей была благодарной. Она согласна его слушать не то что часами, сутками. Вот и сейчас, посматривала себе на Петра издалека: рубаха мокрая, по щекам пот струится, а он знай себе топором хекает. Пошла отнесла воды, подала утереться тряпицу. Не добро посмотрела на осторожно спускающихся к реке вельмож в дорогих кафтанах. Засмотрелась, задумалась. Получила от Петра затрещину. «Галок не лови!» От неожиданности вздрогнула, захлопала длинными ресницами. Сорвалась с места, чтоб не получить ещё. Невольно покосилась на широкую ладонь царя. Ой-ё-ёй! Такой кулачище враз научит уму-разуму. Отбежала. Оглянулась. Сердится или нет. Губы сцеплены, а в глазах смешинки. Значит, хитрит. Да и не может он на неё сердится, ведь растёт она почти на его глазах. Кэт маленькая, а ей понятно, что человек он с весомым запасом доброты, нежности и любви. Мужик каких мало. Правда, не до рассуждений ей сейчас. Она схватывается и бежит на новый зов корабелов. Корабли строить ни щи ложкой хлебать.

Кстати насчёт щей. Их варили в большом котле. Запах чувствовался далеко по берегу. Понятно, что вкусный. Сразу в животе начинало булькать. Кэт носом втягивает воздух и закрывает от удовольствия глаза. Скоро каждый за из струганных досок сколоченным столом получит миску наваристых щей и ломоть хлеба. Вкусный в России хлеб. В Голландии не такой. И щей у неё на родине нет. Кэт кусочки хлеба в щи наломает и ест. Так ей больше нравится. Она видела: так делают другие. Вкусно!

Под хорошее настроение царь, настроенный на романтический лад, хлопал её по плечу и хитро подмигивая, рассказывал про корабли. Она согласно кивала, хотя ей не всё было понятно. Слушала внимательно и даже не моргала от напряжения. Он интересно рассказывает, так как он не может рассказывать никто. В его рассказах мощные русские эскадры будут бороздить моря и никакой швед к землям России не сунется никогда. Русские купцы непременно будут возить товары в заморские страны и привозить к ним сюда диковинные вещи. Пётр не зря возится с ребятишками, торопит время, учиться заставляет. Очень нравится ему, когда к знаниям тянутся. Всё едино кто, только учись на благо Государства Российского, чтоб возвеличить и пользу принести. Страх, как хочется ему, чтоб Россия не хуже других была. А лучше, если б ещё и превосходила их во всём. Любым успехам радуется, даже маленьким выражая это бурным восторгом и громким криком. Кэт рядом с ним пушкарскому делу выучилась. Знает: в орудии три части: казённая, вертлюжная — срединная, ею на лафете ствол держится, дульная с мушкой, по какой выравнивается прицельный снаряд. Отвечала она назубок. Пётр похвалил. Она-то рада, радёшенька. В нём нет ничего, что указывало бы на царскую особу. Он даже изъясняется просто. И черты его грубовато-красивого лица, изредка передёргиваемого судорогой, не пугают её, а милы. Кэт нравится всё, что делает Пётр. И люди вокруг него были разные. От простых мастеровых до иноземных генералов. Из разоренных шведом стран, они пристраивались к тому, кто платит. А ещё были интересные люди, самородки. Пётр брал таких под свою руку. Очень часто говорил: «Камрады мои: знатным по годности считать. По уму, проворству и делу, которым он России служит». Он отправлял за рубеж «волонтёров» учиться военным и прочим премудростям. Они должны были вернуться в Россию и основать здесь школы. Были это в основном талантливые люди из простого сословия. Бояре пока не перечат. Мол, пусть, лишь бы их не трогали. Позже, когда Пётр окрепнет, царским страхом и палкой погонят учиться и знатные роды. По первой боярских детей его окружало мало. Как всегда старая Русь чесалась и прикидывала. А вдруг леший угомонит непутёвого царя, тогда всё это ненадолго, так чего бока мять. В основном рядом с ним были те, что «знатность по годности считать». Это значит, все, кому не лень, могут порадеть во славу своего отечества и подняться. Пётр давал шанс. Вот и шли, прибиваясь к нему, служа верой и правдой — люди головастые, мастеровые, с горячими сердцами и думами о России. Царь и сам ничем не отличались от простого люда. Кэт привыкла к той простоте. И не любила, когда он холёный и наряженный садился в карету и отъезжал в Москву. На верфи становилось без него скучно. А первый раз она поперхнулась и выкатила от ужаса глаза, когда на верфь прибыли разряженные в собольи шубы и шапки бояре. Поддерживая шубы и подвалив к потному в рабочей рубахе царю, они падали перед ним до земли, тянулись к государевой ручке, отшвыривая иностранных гостей, а он топал ногой и ругался: — «Хватит уж землю бородами подметать». Наезжали дядья, плакались и просили дело. Пётр кривил улыбку: «Отдыхайте, заслужили». Кэт всё примечала. Не допускал их царь до кормушки. Когда кареты, сопутствуемые драгунами, вереницей съезжали с пологого, в соснах, взгорья, скучивались над берегом — приехали министры. Кэт отходила подальше. Без шуму не обходились те встречи. Женским глазом приметила, как теплели его глаза при появлении Натальи Алексеевны. Он шёл к ней с распростёртыми руками и сияющей улыбкой: «Здравствуй, сестрёнка, на множество лет». Шло время. Пётр мужал. Только вот она росла медленно. К своему несчастью влюбилась она в него не на шутку. Догадывалась, что её надежды вряд ли оправдаются. Ведь он такой важный в своей странной стране. Плакала, когда узнала, что он женится. Это известие подействовало на неё не просто ошеломляюще. Оно сделало её самой несчастной на свете. Ему было всего 17 лет. Говорили, что его женила на Евдокии Лопухиной мать. Он же супротив не проронил ни слова. Старый мастер бородатый Степан калякал — боялась за продолжение рода и не одобряла его увлечение Анной Монс. Мол, через ту клятую Монсиху его немцы в оборот взяли. Мутят вокруг него, мутят, сатанинское отродье… Жить спокойно и благочестиво не дают. Поэтому и организовала женитьбу, торопя с наследниками. Мол, втянется, забудет. А как уж оно было, один Бог знает… Бояре так точно высказывали своё неудовольствие не таясь, мол, со стороны царя легкомысленно и дурно вести себя так. Все были против Монс. В тот день многолюдная толпа накрепко запрудив улицы и переулки, двигалась к месту венчания. Маленькая Кэт с отцом со всеми вместе мужиками ходили к собору глазеть на это событие и угощаться выставленными по такому случаю угощениями. Раздобрились так, что даже платки цветастые давали. Девочка, тоже краснея и оправдываясь, мол, в подарок, взяла. Ей и так приходилось проявлять изрядную выдержку, ходя по торговым рядам. Сколько красивых для женщин вещей продавалось в них. А вот сейчас не вытерпела и взяла платок. Кэт его невеста не понравилась. Ей не понравилась бы никакая. Потому что нравился Пётр. Это опутывало маленькое сердечко удавкой. На верфи переживали, что он не вернётся к делам, молодая жена затянет, но ошиблись. Он заявился быстрее, чем это положено для молодожёнов. Кэт обрадовалась: «Значит, жена не легла на душу». Вскоре пошёл по народу слушок, что Пётр навострил нос на немку и кони мчали его в «Немецкую слободу». «Это серьёзно!» — горевала Кэт. Её детские чувства не прошли, а наоборот сформировались в Любовь. Конечно, от всех скрывала. По всем разговорам взрослых понимала — Пётр любил немку. Причём любил давно, серьёзно и трепетно. Беда его в том, что не вышло из того ничего хорошего. Потому как она его нет, не любила, презирала и ненавидела. Её принудили, обрекли, заставили свои. Им нужно было сильное плечо. Защита. И связь Монс с Петром давала её для многих из них. К тому же Пётр не раз спасал «Немецкую слободу» от разорения. Передёргивающееся лицо Петра Анну пугало. Монс, долговязый, лупатый царь с обкусанными ногтями не нравился, она даже обрадовалась его женитьбе. Глядишь отвяжется и она выйдет замуж за приличного кавалера. Хотелось жить как все, но Лефорту отказать она не смела. Надеялась, Пётр отстанет сам. Но не тут-то было. Он во всём был «или, или». Если любил, то на всю широту сердца и души. Если ненавидел, то не дай Бог! К Анхен его влекло настоящее, первое чувство. Случись быть взаимному чувству, он пролюбил бы её до своих последних минут жизни. Другой женщины ему просто было бы не нужно. Такой он был, Пётр. Только не так у него с ней всё сладилось, как думалось спервоначала. Бывает ли по-другому? — гадала она и сама же отвечала себе. Вообще-то бывает, но очень редко. Так редко, что никто не вспомнит у кого. Все ищут выгоду и редко кто, вот как она или Питера любовь. Обычно такие люди несчастны. Кэт, слушая все эти разговоры про Монс и царя, злилась на дуру Анхен за её обман и не желание сделать счастливым его и жалела Петра. Девочка вообще не понимала, как можно хотеть кого-то кроме Петра. Она б всю жизнь прожила возле него, смотрела б только на него и ждала всегда, сколько надо. Они с отцом ездили с ним в Архангельск. Кэт помнит, как он морщил нос и менялся в лице проходя мимо амбаров с вонючей рыбой. Лаял и стыдил купцов, а те скребли пятернёй бороды и тяжко вздыхали: «Забодай тебя комар». Пётр потом всю дорогу ворчал:- «Тяну их из дури в европейское обращение, тяну, а они всё за тёмную дурь ныряют. Сколько можно оглобли поворачивать. Калёным железом что ли ради их пользы жечь?!» Кэт, услышав про железо, вжималась в возок, а её отец неутешительно отвечал: — «Тут Питер железо тебе мало поможет. В крови это» Царь бушевал: — «Выпущу дурную кровь, соображать будут. Государство канальи позорят». Отец Кэт улыбался и помалкивал. Пусть пробушуется, отойдёт. А сунешься горя не оберёшься.

Кэт было жаль людей, которым Пётр собирался менять кровь, но жаль было и Петра, втолковывающего своим упрямым купцам честные правила торговли. Те щурили хитрые глазки, выжимали слезу, но во всём искали свою малую выгоду.

Ах, Питер! От его взгляда по её телу пробегала приятная дрожь страха и ещё какого-то смешанного чувства. Он учил её ездить верхом на лошади. Сначала как маленького пацанёнка забавляясь катал. Потом посадил на лошадь и сейчас она могла вскочив в седло проскакать не одну версту. Ей нравился топот копыт, запах коня и шум ветра в ушах. А ещё он учил рубить шашкой и стрелять из ружья. Обещал взять, когда подрастёт в солдаты. Только ждать ей пришлось долго. То его обещание камнем на дно морское кануло. Как обычно покрутив её он сокрушался, что мал и расти ему ещё, хотя бы до усов. Кэт паниковала: «Каких усы, они никогда у неё не вырастут?!» Параллельно, с ней, занимались все кому не лень, обучая грамоте, сабельному бою, шпаге и всяким премудростям. Кэт при наличии любознательности не перечила и не отлынивала. Благодаря этому она сносно говорила и даже пробовала складать буквы на языке московитов. Языками и богословием с ней занимался пастор Глюк. Приехавший в Москву с мессионерской целью с первой группой нанятого посольством отряда иностранных специалистов, он старался быть полезным соотечественникам и русским. Её отец, глядя на всю эту канитель, крякал и улыбался. Улыбался он и глядя на то, как она играет в лапту с гвардейцами. Мяч из туго-натуго скатанной шерсти взвивался вверх. Мелькала бита. Мужики мчались туда и обратно со всех ног. Юркая Кэт ужом проскакивала между их ног. Мужики злились: «Ишь вьюнок!» Когда Кэт подросла и у неё начала просматриваться грудь, то пришлось обматывать её толстой материей, чтоб никто не догадался. Надо же что-то делать. К счастью такой трюк удался. Никому такая дерзость, как видеть в ней девочку, не приходила в голову. Правда, тело выглядело уродским. Отец не раз удивлённо разглядывал её. Руки тоненькие, животик пухленький. Смешной мужичок из неё получился. Его руки сложенные на животе подрагивали от смеха. Смешно, но ведь обвели всех вокруг пальца. Она сама с трудом верила в такую удачу. Маскарад сходил с рук. Но она с ужасом осознавала, как мало времени остаётся в её распоряжении, ведь она растёт.

Пётр таскал мастеров с верфи на верфь. Кэт с отцом каждый раз отправлялись за ним. Она видела богатый двор приезжающий к Петру на доклад или по делам и ревновала царя к знатности и богатству. Долго сидели-рядили себе длиннобородые, не раз ей приходилось обслуживая их застолье таская штофы с водкой, рыбу с солёностями и квас. Провожала до ветра и в кровать. Впервой краснела. Потом пообвыкла. Держала себя смело. Нельзя же выказывать из-за каждой мелочи себя. Так и жили. Пётр доверял её отцу и ценил. Под его команду и надзор было отдано строительство новых кораблей. А случись заболеть, то сам готов был лечить, лишь бы мастер поскорее вернулся на стапеля. Без его совета и участия царь не обходился. Внимательно прислушиваясь к разговорам мужчин, она с ужасом осознавала, как много Пётр задумал и с какой сумасшедшей энергией он воплощает задуманное в жизнь. Она слышала восклицания послов: «Какая колоритная фигура!» Что это такое Кэт не представляла, но была уверена, что непременно что-то мощное и великое.

Ей нравилось смотреть, как он с мужиками рыбачил. Засучив штаны, они с бреднями ходили по реке. Тащат сеть на берег, а рыба серебром блестит на солнце. Плещется то серебро, играет. Царь хохочет. Схватит лапищей рыбину и смотрит, как она играя чешуёй трепыхается. Меншиков ржёт и с рыбиной целуется. Мужики кричат: Ха! и гогочут. Вот когда начинали потрошить эту красоту, Кэт уходила. Фу!

На верфях не легко, но трудно было не только там. Начатая Петром великая Северная война забирала много сил, требуя всё больше и больше затрат. Россия воевала за древние русские земли, отнятые сто лет назад Швецией, вела баталии за выход к морю. Требовались корабли и пушки. Естественно, требовались и специалисты. У царя не было часу на раскачку, вот он и вколачивал науку дубинкой в ленивых и нерадивых. Первым стержнем и ядром стала петровская гвардия. Оттуда вышли первые матросы, артиллеристы, фейерверкеры… А из чужбины возвращались первые «волонтёры»: лекари, аптекари, художники, архитекторы, литераторы… Молодой царь, расправляя крылья и ломая патриархальные устои, толкал Россию в новую эпоху. И не просто толкал, а торопил. Жизнь — то одна и не длинная, хотелось много успеть. Это сейчас во всё сунут нос и расскажут, что он во всём действовал неправильно: и шведа зря гнал и столицу не там заложил… А у Петра не было времени на раскачку, нужно было растолкать сонное царство, заставить сдвинуться его с места. Тыкают в вину, что советников иноземных взял. Плохо. Но ведь с нашими совсем беда. Не о силе государства российского думают, а лишь, чтоб урвать из него для себя. (Что после смерти Петра и устроят Меншиков, Долгорукие с Голицыными) А Лефорт, с какого боку не смотри, думал о мощи России, естественно, и о своей выгоде и величие, но под её крылом.

Однажды под вечер Пётр приехал расстроенный. Вроде как раздавленный. Точнее пришёл в дикой ярости и разбушевался не на шутку. Ушёл в дальнюю лодку, бултыхающуюся на волнах, за собой запретил кому либо идти. Позвал только Кэт, велев взять с собой штоф водки и закуску. Она чуть было не выпалила ему: «О, я не уверена, что это удобно!» — но к счастью вовремя прикусила язык. Посасывая его, и потопала следом. Царь забрался в лодку, посадил её напротив и приказал обслуживать. Кэт, разложив на тряпице припасы, старательно наливала из штофа в кубок водку, вкладывала ему в руку нехитрую еду и смотрела в небо, где ветерок, пыжась от натуги, гнал тучки и, увлёкшись такой работой, назад уже не возвращался. Напившись, он пересел к ней обняв так, что она пыхтела у него под мышкой, принялся ругать дур баб и суку Анхен, которая не только не любила его и не испытывала никаких чувств, а только терпела его присутствие. Когда его бугристые руки притянули её к себе, попыталась выскользнуть. Царь прицыкнул: «Сидеть! Да не гоношись, не гоношись, пожалей рёбра». В первый момент она основательно растерялась, не зная, что предпринять дальше, но, подумав, Кэт терпела, потому как поняла, то про что болтали все кому не лень, дошло, наконец-то, и до Петра. Это больно! Он был вне себя от злости. Неудачи то тут, то там, а теперь ещё и это предательство. Именно в этот период на его долю выпали сложные испытания. Она понимала, что у него болело, и ему нужно было на кого-то вылить эту боль. Кто-то должен был принять её. Она делала вид, что внимательно слушает. Для правильности картинки она могла только поддакивать, когда он обращался к ней. Но слушать оказалось мало и Кэт внутренне похолодев, всё же распахнула свою душу ему на встречу. Девочка не нашла в своей душе слов осуждения. Только сочувствие. И он рыдал в неё:

— Скажи, я, что, прокажённый что ли? Почему меня нельзя любить? Почему меня бабы не любят, так как я хочу, а? Меня променять… меня и на кого… Дура.

Повисла тишина. Но надолго спокойствия не хватило и он, всё-таки не выдержав и шарахнув кулаком по скамейке, заорал:

— Какого ей ещё рожна надо было? Если уж так искусно притворялась, чего бы дальше не притворяться… Дуры, дуры, все бабы дуры. Суки… — Осёкся. Побоялся, что напугал мальчишку. Отвёл сумрачные глаза. Буркнул:- Не бойся, тебе ничего не грозит… Мои шутки становятся несносными. — Он хотел сказать ещё что-то, с досадой отмахнулся.