Я спрашиваю, американец ли он, этот кузен, и Лахлан отвечает, что наверное, — он там родился, его мать вышла за американского солдата. Похоже, Корри еще не исполнилось пятидесяти. Степень нашего родства он не знает, то ли троюродные, то ли четвероюродные братья. Мне это ничего не говорит — насколько я знаю, со стороны Нантеров у меня нет таких родственников, и я предполагаю, что Корри состоит в родстве с моей матерью.

— Он ученый, — говорит Лахлан. — Что-то связанное с генной терапией, точно не знаю.

Мы еще немного обсуждаем сумерки богов и строим предположения, что будут делать все эти завсегдатаи бара, когда лишатся мест в Парламенте и будут вынуждены вернуться домой и жить в своих поместьях. Если, конечно, у них они есть. Меня немного беспокоит, что кое-кому придется столкнуться с финансовыми трудностями, в том числе и мне. Мысли о сокращении дохода побуждают меня дойти до станции «Чаринг-Кросс» и поехать домой на метро, а не на такси. Джуд на кухне, пьет вино и готовит ризотто по рецепту из «Ивнинг стандард». Немногие женщины осознают (и пришли бы в ярость, если бы осознали), какими сексуальными выглядят в глазах мужчин, когда надевают фартук и встают у кухонной плиты. Понимание, что подобные чувства неуместны, что это антифеминизм, противоречащий моим принципам, неприемлемое отождествление «настоящей» женщины с домашними обязанностями — все это не имеет значения. Я подхожу к Джуд сзади, обнимаю и целую в шею, так что она едва не опрокидывает сковороду с ризотто. Естественно, в результате Джон Корри напрочь вылетает у меня из головы, и я вспоминаю о нем только через несколько часов, после доставивших нам обоим огромное удовольствие занятий любовью, когда Джуд спит рядом со мной сном праведника. Стараясь не шуметь, я спускаюсь к себе в кабинет и среди разбросанных на обеденном столе бумаг нахожу генеалогию Дэвида.

Я знаю, что Корри в ней нет, и спустился только для того, чтобы посмотреть, где он может быть — если может. Я почти убежден, что он родственник со стороны матери, из Роулендов — их у меня несколько десятков, и я с ними не знаком. Но, развернув лист, я вижу, что Джон Корри может быть сыном Ванессы. В том случае, если Ванесса вышла замуж за человека по фамилии Корри и родила сына. Последняя глава биографии должна быть посвящена потомкам Генри, и если этот ученый, этот Джон Корри, пошел по стопам прадеда, то получится любопытное примечание. Как бы то ни было, от генной терапии всего несколько логических шагов до того, чем занимался Генри, исследуя наследственность и факторы, которые, по его убеждению, переносились кровью.

Должен ли я встретиться с Джоном Корри? Наверное, нет. И уж точно нет, если придется поехать в Соединенные Штаты. Я не могу себе этого позволить.

Генри прожил девять лет в новом столетии и, по всей видимости, в эти годы практически отошел от дел. Всю жизнь он был здоровым и сильным человеком. По крайней мере, в его дневниках, письмах, а также в полученной им корреспонденции не упоминается ни одна болезнь серьезнее простуды. Единственная простуда, о которой пишет Генри, похоже, пришлась на тот день, когда он «спас» Сэмюэла Хендерсона, и могла служить предлогом раннего ухода — точно так же, как «нездоровье» помешало ему прийти на ужин к Бато.

Эдит сфотографировала его с Александром и Элизабет в саду Эйнсуорт-Хауса, и хотя даты на снимке нет, ее можно приблизительно определить по возрасту сына и дочери. Элизабет здесь высокая и красивая, темноволосая, с резкими отцовскими чертами лица, уже взрослая женщина восемнадцати или девятнадцати лет; Александру лет восемь — он крупный мальчик, по виду здоровый, в матросском костюмчике. Элизабет родилась в 1885-м, а ее брат — на десять лет позже, и это значит, что снимок сделан в 1903 году. Генри уже старик. Ему еще не исполнилось семидесяти, однако он словно стал ниже ростом, волосы поредели, лицо сморщилось. Он все еще профессорствует на кафедре патологической анатомии в Университетском госпитале, но, скорее всего, редко читал лекции. После выхода в свет его третьей книги прошло семь лет, но, судя по всему, Генри собирался опубликовать еще одну.

Эта книга упоминается в двух письмах от Барнабаса Коуча. В одном из них, датированном маем 1901 года, он спрашивает, как продвигается дело. «Зная вашу продуктивность, — пишет Коуч, — я не сомневаюсь, что если вы еще не приближаетесь к завершению своего труда, что кажется невероятным в свете грандиозности поставленной задачи, то — надеюсь, вы извините меня за такую дерзость — уже сломили его сопротивление». Вероятно, Коуч получил отповедь, причем в довольно резких выражениях, поскольку в следующем году он пишет: «Вы можете снова меня бранить, дружище, но я не могу удержаться от вопроса о том, как продвигается ваш Главный Труд. Восхищенные читатели — а это значит, все ваши читатели — с нетерпением ждут публикации и откровений, содержащихся на ее высокоученых страницах». Коуч явно умел подольститься, но мы никогда не узнаем, любил ли Генри лесть, или она его утомляла.

Ожидания почитателей не сбылись — magnum opus [47] так и не был опубликован. Начал ли его писать Генри, а затем бросил, или даже не начинал? Помешало пошатнувшееся здоровье или была другая причина? В сундуках не оказалось никаких рукописей, законченных или не законченных, и всего одно письмо от Коуча. На следующий год у отправителя письма случился удар, и он оставался нетрудоспособным до самой смерти. В жизни Генри наступил период, который переживают все люди, прожившие достаточно долго, когда друзья и знакомые болеют и умирают. Сначала Эрнст Виккерсли, иногда приходивший на ужин на Уимпол-стрит и Гамильтон-террас. Льюис Феттер и сэр Джозеф Базалгетт умерли в 1891 году, а Хаксли — в 1893-м. Теща Генри и тетка его жены Доротея Винсент были еще живы. Они обе принадлежали к его поколению, но Луиза Хендерсон была младше. Его шурин Лайонел процветал вместе с семьей, но Кэролайн Гамильтон Ситон — вероятно, первая любовь Генри — умерла в возрасте шестидесяти двух лет от рака матки. Письмо от ее мужа сообщает Генри о ее болезни и смерти, и в нем упоминается «долгая дружба». По-видимому, семьи поддерживали связь или, по крайней мере, переписывались. Однако больше никаких писем от Кэмерона Ситона не сохранилось.

С 1903 года записи в дневнике Генри становятся короче и реже. Их может разделять несколько недель. Все отраженные в дневнике события — это светские мероприятия, дни рождения членов королевского семейства, свадьбы и похороны. В записях Генри ни разу не упоминаются дни рождения детей и, если уж на то пошло, жены. Больше времени он, похоже, посвящал заметкам в блокноте. Я решил, что мне следует их прочесть, несмотря на необходимость пользоваться лупой. Именно этим я теперь и занимаюсь.

Меня постигло разочарование. Это довольно скучные, типичные для викторианской эпохи (если быть точным, то теперь уже эдвардианской) рассуждения о тщетности человеческих желаний, о путях славы, ведущих к могиле, и об ослаблении веры в Бога. В тексте часто появляются абстрактные добродетели, часто с прописной буквы — Храбрость, Честность, Решимость, Скромность. Я вспомнил о фресках Дайса в комнате для облачения королевских особ, где изображены подобные аллегории, и подумал, не они ли вдохновили Генри. В этих рассуждениях нет ничего примечательного. По крайней мере, я так думал, когда в раздражении собирался закрыть блокнот. Нудный Генри. И тут кое-что мне вдруг показалось странным. Вряд ли вы купите блокнот для заметок и размышлений, заполните его до конца последней страницы, а затем бросите свое занятие. Но именно так, похоже, и поступил Генри. Последняя строчка в блокноте располагается в самом низу последней страницы. Вот она: «Скромное сердце быстрее приведет к мирскому успеху, чем высокомерие». На этой фразе Генри остановился.