— Сам знаю, — не поворачивая головы, отозвался Сарычев.

— Да, колеса — это единственное, чего мне не хватает! А так — жить можно!.. Грудь в орденах, большая пенсия, дома ожидает народная артистка СССР, французский коньяк, музыка… Хотите заглянуть?

— К чему?.. Я вам испорчу свидание.

— Чепуха!.. — сказал он великодушно. — Как вы вообще относитесь к народным артисткам?

Я пожал плечами.

— А то могу в два счета устроить, только слово сказать моей подруге, у нее этих народных и заслуженных — завались. Лично я предпочитаю народных — по Сеньке и шапка, оно солиднее, по чину подходяще и больше дает для души, обогащает, так сказать…

— Как-нибудь в другой раз… — пробормотал я.

Машина остановилась.

— Что такое? — недовольно спросил Шворин.

— Чернецкий, семь, ваши апартаменты, — сказал Сарычев.

— Поехали дальше!

Машина тронулась. Мы очень медленно двигались по гололеду, мимо высоких сугробов непривычно чистого для города, белого, искрящегося снега. Зеленовато блестели трамвайные рельсы, казавшиеся двумя полосками льда, словно в узких руслецах замерзли два ручейка.

тосковал Сарычев.

— В окнах свет погашен, — силясь обернуться, говорил Шворин. — Нарочно в темноте сидит, чтобы я пожалел, приласкал. Ох, женщины!.. Даже становясь народными артистками, они остаются женщинами… А я, летчик, вольный сын эфира, ненавижу путы, оковы, быт. Как в песне поется: «Небо наш родимый дом…»

Машина выехала на площадь перед Курским вокзалом.

— Слушайте, — сказал Сарычев, — неудобно заставлять даму ждать.

— О чем вы? — не понял Шворин.

— Мы давно проехали ваш дом.

— Вы меня гоните?

— Нет. Вы же сами сказали, что вас поджидает актриса и французский коньяк. Я просто напоминаю вам.

— Я сам знаю, что мне делать, — высокомерно сказал Шворин.

— Видимо, нет, иначе давно бы сошли. Вы нас задерживаете.

— Остановите машину! — странно высоким голосом крикнул Шворин.

Сарычев резко затормозил, машина чуть проскользнула по наледи и встала между трамвайной линией и высокими сугробами.

— Только побыстрее, здесь не полагается стоять.

Шворин открыл дверцу и неловко, задом, вылез в сторону рельсов. Держась за ручку дверцы, он палкой постучал в ветровое стекло. Сарычев распахнул дверцу.

— Что вам еще надо? — крикнул он.

— А вы не торопитесь, — опасным голосом заговорил Шворин. — Ишь какой быстрый!..

— Вы мне надоели!..

— А вы мне!..

— Подите прочь!

Сарычев включил скорость и с силой газанул. Машина рванулась вперед. Шворин выпустил ручку, качнулся и тяжело, неуклюже, как конькобежец, растянулся на покрытой наледью мостовой. В заднее стекло я успел заметить, как он беспомощно, ерзая по земле, тянется за своей палкой.

— Зря вы так, — сказал я, — все-таки инвалид.

— Я удивляюсь вашему терпению. Уши вянут от этой дешевой трепотни.

— Почему трепотни?.. А вдруг — нет? И потом, нельзя же так…

— Бросьте! — сказал он жестко. — Я тоже воевал, у меня прострелены легкие, но из этого не следует, что я имею право садиться окружающим на голову. Ненавижу несчастных и вздорных людей.

Но мне все виделось, как Шворин елозит на рельсах, пытаясь дотянуться до своей палки, и я сказал:

— Остановите!

Сарычев насмешливо покосился на меня, но просьбу исполнил. Я его не осуждал. В несомой им как крест печали, верно, нестерпимы были жалкие пошлости Шворина. Тот словно пародировал его беду, потерянность, неудачу. Но все-таки Сарычев прочно стоял на двух ногах, сжимал руль собственной машины, умел молчать, и улыбаться, и напевать сквозь зубы, он был сильнее. Я быстро зашагал назад, к тому месту, где мы оставили Шворина.

Я нагнал его в Чернецком переулке, он тяжело ковылял по присыпанному песком тротуару. Я и не предполагал, что передвижение стоит ему таких усилий. В комнате его хватало на два-три шага, да и по лестнице, повиснув на перилах, он скатился довольно ловко. А сейчас он шел как-то всем телом, словно членистоногое, переваливаясь, перетягивая себя из шага в шаг. Я думал найти его униженным, огорченным, разгневанным, но он стоял слишком высоко, чтобы допустить мысль о сознательном оскорблении.

— А цыган уехал? — Видимо, он нисколько не удивлен был тем, что я предпочел его общество. — Чудак, носится со своим «опельком», как курица с яйцом. А водить не умеет, так дурацки рванул с места, что я чуть не упал. Ну, да бог с ним, когда-нибудь овладеет… Пусть попросит хорошенько, я его натаскаю. Говорят, если зайца бить, он научится на барабане играть… Зайдете на полчасика?.. Поцелуете ей руку, выпьете рюмку коньяка.

Я вошел следом за ним в большое, громко резонирующее парадное старого доходного дома. Мы поднялись в величественно-медлительном, шатком, просторном лифте на третий этаж. Он отпер ключом столь же величественную, двустворчатую, очень высокую дверь с медной ручкой. Миновав полутемную прихожую — в углу поблескивал стеклянными глазами медведь на задних лапах, — мы оказались в просторной, тускло освещенной с улицы комнате.