Когда, на привязи гудя,

Как мерзкий мародер, повешена за горло,

Качнулась статуя твоя.

И мы увидели, что у колонны славной

Какой–то интервент с утра

Скрипит канатами, качает бронзу плавно

Под монотонное "ура".

Огюст Барбье, «Идол»,

пер. П. Антокольского

Старенький «Форд» Фаруха, гремя и поскрипывая, медленно набирал скорость. По правую руку остался величественный отель «Шератон–Иштар». Машина заложила вираж, объезжая по кругу площадь Фирдаус. По–арабски, – пояснил помощник, – это слово означает «рай». В центре, окруженная колоннами, стояла огромная статуя Саддама Хуссейна. Рядом собиралась толпа. Несколько сотен человек возбужденно сотрясали кулаками. Один отчаянно колотил кувалдой в постамент. От позолоченного основания отлетали небольшие куски бетона. Бронзовый истукан, направив ладонь правой руки к небу, безразлично взирал на происходящее.

– Дикари, – с досадой покачал головой Фарух.

– Вот уж не подозревал, что ты любил диктатора, – удивился Дэвид.

– Я терпел его, как и многие другие. Они мстят памятнику, так как не могут дотянуться до живого человека.

– Думаешь, теперь жизнь изменится в худшую сторону?

– Она уже меняется, – ответил помощник, – в худшую или в лучшую, пока не разобрать.

– Плевать на политику, – произнес репортер, – как ты выяснил имя погибшего парня?

– Покрутился пару часов на месте взрыва. Его опознали сотрудники музея. Там сейчас такой переполох. Приезжали американцы, как мне показалось, страшно напуганные.

– Их можно понять. Они опасаются начала волны терактов с использованием смертников. А тут как раз похожий случай, пусть даже никто не пострадал.

– Как я понял, этим делом теперь занимаются специальные люди, – кивнул Фарух, – что–то вроде военных детективов.

– Военная полиция, – предположил репортер.

– Точно. Они опрашивали тех музейных сотрудников, которых удалось разыскать. Убитый охранник их не интересовал вообще, в отличие от подорвавшегося парня. Его звали Латиф. Работал по ночам. Устроился полгода назад. Тихий, мягкий, неконфликтный. Полностью оправдывал свое имя.

Увидев непонимание в глазах Дэвида, Фарух пояснил:

– Латиф переводится, как милый, добрый, любезный. Все отзывались о нем самым лучшим образом. Ему было 18. Совсем еще юнец.

– А что он делал в музее днем?

– Получается, задержался после ночной смены.

– Останки в морге?

– Уже нет. Забрали родственники. Так что надо поторапливаться, если мы хотим что–либо узнать. Родители погибшего в отчаянии. Имам отказывается совершать обряд погребения. Смертнику, говорит, не место на кладбище и не место в раю, а закат уже близок. По законам ислама хоронить надо до захода солнца. Надо рассказать, как все произошло. Тебе поверят, хотя ты и не мусульманин. Ты будешь говорить, а я переводить.

– А твоего рассказа, значит, недостаточно?

– Я же ничего не видел. Получился бы пересказ, а этого мало. Понимаешь, там все не так просто. Ходили слухи о связях этого парня с курдской девушкой. Ничего определенного, так – одни разговоры, но люди волнуются. Семья в трауре. Имам в бешенстве. Отец близок к истерике.

– А что плохого в том, что у арабского молодого человека подруга не арабка? Насколько я помню, Саддам даже поощрял межнациональные браки.

– Межнациональные, но не межконфессиональные. Она не мусульманка. Она из езидов, а их до сих пор многие здесь считают последователями сатаны.

– Средневековая дикость! Ты ведь так не считаешь?

– Какая разница, как считаю я. Я араб и мусульманин и всегда считал, что называть кого–либо дикарями могут только люди сами не достаточно цивилизованные.

Дэвид не стал дальше дискутировать на щекотливую тему. Он отвернулся и всю оставшуюся дорогу смотрел в окно. Мимо пролетели теннисные корты международного стадиона. Район аль–Русафа, куда они приехали, считался дорогим и престижным. Дома здесь утопали в зелени. Фарух остановил машину метрах в трехстах от мечети, белый купол которой доминировал над всеми соседними строениями.

Имам – статный мужчина лет сорока в белом тюрбане и с четками в руках внимательно слушал переводчика, но глядел при этом в глаза Дэвиду. Ответил лишь кивком. Отец погибшего юноши – крепкий высокий мужчина с короткой черной бородой стоял чуть в стороне. Было видно, как чутко внимает он всему, что говорит Фарух. На его лице последовательно сменялись выражения скорби, ненависти, а затем и суровой покорности.

Спустя несколько минут началась церемония прощания с покойным. Останкам заранее придали форму тела. Плотно завернутые в белый саван, они лежали на возвышении. Имам начал читать погребальную молитву. Репортера никто не гнал. Он стоял чуть в стороне, в тени от минарета и наблюдал за происходящим. Далеко на юге глухо рвались снаряды. Пахло полынью. Солнце клонилось к закату. Его лучи пробивались сквозь густой дым, поднимавшийся где–то за рекой в районе аэропорта.