Было слишком поздно, в заповеднике ничего не разглядишь, но когда мы ехали вдоль высокого забора, я опустила стекло, чтобы вдохнуть знакомый слоновий запах — земли и сочной травы.

Вдалеке послышался низкий гул, похожий на раскаты грома.

— Это Сира, — сказал Томас. — Она у нас всегда гостей встречает.

Он остановился у домика и вытащил из машины мой багаж. У него было крошечное жилище — гостиная, кухонька, спальня, кабинетик размером с чулан. Никакой комнаты для гостей не наблюдалось, но и в свою спальню мой видавший вид чемодан Томас относить не стал. Он нерешительно потоптался посреди комнаты, поправил на носу очки.

— Дом, родной дом… — сказал он.

Неожиданно я подумала: а что я здесь делаю? Мы с Томасом Меткафом едва знакомы. Может быть, он психопат? Может, серийный убийца?

Он мог быть кем угодно, но еще он был отцом моего ребенка.

— Что ж, — чувствуя себя неуютно, протянула я, — день был длинным. Ничего, если я приму душ?

К моему изумлению, в ванной у Томаса царила патологическая чистота. Зубная щетка лежала в ящике параллельно с тюбиком зубной пасты. Зеркало без единого пятнышка. Лекарства в пузырьках стояли в аптечке в алфавитном порядке. Я пустила воду и на время, пока маленькое помещение заполнялось паром, застыла перед зеркалом, сама себе напоминая призрак и пытаясь разглядеть свое будущее. Я стояла под струями горячей воды, пока кожа не покраснела, и придумывала, как побыстрее отсюда уехать, потому что мой приезд оказался ошибкой. Не знаю, о чем я думала?! Что Томас умирает от любви, находясь в пятнадцати тысячах километров от меня? Что он тайно желает, чтобы я, пролетев полмира, продолжила отношения с той точки, в которой мы остановились? Из-за гуляющего по организму хорионического гонадотропина я явно начала бредить.

Когда, оставляя на деревянном полу влажные следы, я вышла из душа в одном полотенце, но с тщательно причесанными волосами, Томас как раз застилал простыней диван. Если мне и нужны были еще более веские доказательства того, что случившееся в Африке было скорее грубой ошибкой, а не началом чего-то, — это доказательство было у меня перед глазами.

— Ох, — охнула я, как будто внутри меня что-то сломалось, — спасибо.

— Я себе стелю, — сказал он, пряча глаза. — Ты занимай спальню.

Я почувствовала, как заливаюсь румянцем.

— Если тебе так хочется…

Ты должна понять, сказала я себе, в Африке царит романтика. Глядя на закат, можно поверить, что это творение Господа. Видишь неспешно бегущую львицу — и замираешь. С восторгом наблюдаешь за склонившимся к воде жирафом, похожим на треногу. В Африке можно увидеть птиц с отливающими голубым крыльями, таких больше нигде на планете не встретишь. В Африке в полуденный зной видны капли влаги в воздухе. В Африке чувствуешь себя первобытным человеком в колыбели мира. Разве удивительно, что на подобном фоне и воспоминания кажутся приукрашенными?

— Ты моя гостья, — учтиво произнес Томас. — Все к твоим услугам.

А чего я хотела?

Я могла бы взять одеяло и лечь спать одна на диване. Или могла бы рассказать Томасу о ребенке. Но вместо этого я подошла к нему, и полотенце, в которое я завернулась, упало на пол.

Секунду Томас просто смотрел на меня. Провел пальцем по изгибу шеи, плечу…

Однажды, еще в институте, я ходила купаться ночью в залитую биолюминисцентным светом бухту в Пуэрто-Рико. Всякий раз, когда я двигала руками или ногами, вспыхивали радужные искорки, как будто я создавала падающие звезды. Именно такое чувство возникло, когда ко мне прикоснулся Томас, — как будто меня залило светом. Мы натыкались на мебель и стены, до дивана не дошли…

После я лежала в его объятиях на жестком деревянном полу.

— Ты говорил, что Сира, встречая гостей, всегда трубит: «Добро пожаловать!»

Он засмеялся.

— Если хочешь, я ее приведу.

— Да ладно. С меня и этого довольно.

— Не умаляй своих достоинств. Ты великолепна.

Я повернулась к нему.

— Не думала, что ты этого хочешь.

— А я не думал, что ты захочешь меня, — признался Томас. — Знаешь, я не хотел строить предположения о том, повторится ли еще раз то, что произошло между нами раньше. — Рука Томаса запуталась в моих волосах. — О чем задумалась?

А думала я вот о чем. Гориллы могут солгать, чтобы снять с себя вину. Шимпанзе обманут. А мартышки, сидя на дереве, будут притворяться, что им грозит опасность, хотя никакой опасности нет. Но слоны не такие, слониха никогда и не перед кем притворяться не станет.

Но ответила я вот что:

— Я думаю, дойдем ли мы когда-нибудь до кровати?

Ложь во спасение. Одной больше, одной меньше.

Земля Южной Африки часто кажется пересохшей, ее холмы и впадины выглядят потрескавшимися от засухи, а саванна — красной от солнца. Этот заповедник в сравнении с Африкой казался роскошным райским садом: зеленые холмы и сочные поля, крепкие дубы с изогнутыми ветвями. И конечно, слоны.

Здесь жили пять азиатских и один африканский слон. Еще один африканский слон ехал в заповедник. В отличие от дикой природы, здесь социальные связи были сформированы не генетически. Стада ограничивались двумя-тремя особями, которые по собственной воле решили вместе бродить по территории. Томас предупреждал меня, что есть слоны, которые не ладят между собой, кто-то предпочитает держаться в одиночку, но были и те, кто и шагу не ступал без выбранного товарища.

Меня удивило, что философия жизни в заповеднике во многом соответствовала принципам работы нашего заказника. Как бы нам ни хотелось поспешить и спасти серьезно раненого слона, мы этого не делали, потому что нарушили бы законы природы. Мы просто шли за слонами и считали, что нам невероятно повезло, если можно было ненавязчиво за ними наблюдать. Так и Томас с коллегами хотели дать отошедшим от дел слонам как можно больше свободы, а не управлять их жизнями. Если уж у людей хватило ума не выпускать слонов на свободу, то этот заповедник был лучшим местом для них. Эти слоны б'oльшую часть жизни провели на цепи, их били за неповиновение. Томас был сторонником свободного контакта: он и его коллеги приходили в заповедник, чтобы покормить слонов, оказать, если необходимо, медицинскую помощь, но изменения в поведении здесь добивались только поощрениями и закреплением позитивного рефлекса.