— Владыко?..

Еще один комнатный боярин тихонько вошел, подождал, пока его заметят, не дождался и почтительным голосом обозначил свое существование. После властного жеста передал из рук в руки небольшой свиток — послание из Кирилло—Белозерского монастыря, еще раз поклонился и вышел. Пергамент, ненадолго задержавшись в иссохшей от времени и церковных постов руке, выпал и присоединился к другим свиткам на столе. С делами да посланиями он будет разбираться завтра!.. Тем более что если было бы что–то срочное, ему бы так и сказали. Тем временем мысли с наследника повернули на самого государя, Иоанна Васильевича. Давно ли они, вся его Избранная рада, собирались в царских палатах за неспешным разговором да думами, как лучше обустроить Русь?.. А теперь — иные в опале, а иных и вовсе нет. Любимец государя и большой умница окольничий Адашев Алексей уехал в добровольную ссылку в Ливонию, третьим воеводой Большого полка. Через полгода переведен в Юрьев. Тут же взят под стражу, а спустя каких–то два месяца тихо умер в темнице от горячки. Кое–кто говорит — отравлен недругами! Ближник царя, священник Благовещенского собора Сильвестр — сослан навечно в Соловецкую обитель. Князь Курлятъев отправлен воеводой в Смоленск, и поговаривают, что он вот–вот получит полную отставку. Князья Воротынские, Горбатый—Шуйский, Шереметевы… Вроде бы и при дворе, но прежнего доверия, а вместе с ним и влияния на дела государственные больше не имеют. Часть доверенных бояр уехала с посольствами: дьяк Иван Висковатов в Литву насчет ливонских дел; а бояре Вокшерин и Мякинин отбыли сватать дочку у князя–валии [23] Малой Кабарды Темрюка Идаровича. И кто остался при великом князе? Он, митрополит Макарий, да князь Курбский, вот и все.

Служка, двигаясь неслышимой тенью, принес и поставил простой деревянный кубок с горячим медовым сбитнем. А хозяин митрополичьих покоев, даже его не заметив, сокрушенно вздохнул и покачал седой головой: что–то будет дальше? Нрав великого государя переменился, от прежней мягкости, почитай, ничего и не осталось — жестокосерд, скрытен, на ближних своих глядит так, будто в чем подозревает… О–хо–хо, как–то оно сложится дальше? Впрочем, как бы ни переменился Иоанн Васильевич, одно у него осталось по–прежнему. Даже более того — как начинает вести речь о детях своих, так явно умиротворяется, а если касается первенца, так и вовсе светлеет ликом. Радует его наследник, радует. Смышленостью своей, даровитостью, разумением, а особенно — тем, как держит себя. Будто и не девять лет ему, а все пятнадцать. Истинная царская кровь!.. Макарий огладил бороду и внезапно вспомнил то, что видел сам: седмицы две назад, на заутрене в Успенском храме, дядя наследника боярин Никита Романович положил племяннику руку на плечо, вернее, попытался положить, — как ее тут же резко сбросили, и окольничий Захарьин—Юрьев повторять своего начинания не рискнул. Потому как не в том уже возрасте царевич Дмитрий, чтобы ему прилюдно обиды чинить. Хм… правду, значит, ему поведали — не терпит мальчик чужих прикосновений, только от батюшки, братьев да личной служанки. Нелюдим, на сверстников внимания не обращает. Занятно… Еще людишки поговаривают, что временами у него очень тяжелый взгляд становится — особенно когда он чем–то раздражен. И веет чем–то таким, нехорошим. Собственно, именно это и послужило одной из причин сегодняшнего приглашения наследника на небольшую беседу. А второй причиной была необходимость совета государю — вчера он, радостный и одновременно слегка озадаченный, поведал Макарию о просьбе своего первенца. Который очень настойчиво пожелал научиться лекарскому делу, видя в наставниках личного царского врачевателя Арнольда Линзея. Хм… не только личного, но и вообще единственного на данный момент. Потому как врачеватель Ральф Стендиш второй месяц не встает с ложа и, по всему, вряд ли вообще когда–то встанет, медленно угасая от грудного кашля. Что же он за врачеватель такой, что самого себя вылечить не в состоянии? Тьфу!.. Кхм, о чем это он? Ах да! Попросил его государь о совете — стоит ли дозволить сыну подобную блажь? И приличествует ли наследнику православного царя вообще заниматься подобными науками?

— Владыко?

Кивнув комнатному боярину, Макарий почти сразу ласково улыбнулся, приветствуя царевича Дмитрия.

— Проходи, отрок. Садись вот здесь, поближе, дай на тебя посмотреть. Вырос как, окреп! Совсем скоро взрослым станешь…

Мальчик в ответ на приглашение со всем вежеством еще раз поклонился, уселся и принял предложенный ему сбитень. Чуть–чуть отпил, устроил кубок в переплетении кистей, кои опустил на колени, и вопросительно уставился на хозяина. Вопросительно и ОЧЕНЬ выразительно. Что же, улыбнулся про себя митрополит, слухи определенно не врали.

— Батюшка твой, великий государь Иоанн Васильевич, поведал мне о твоей просьбишке малой. Скажи, отрок, для чего ты хочешь познать лекарское дело?

— Чтобы исцелять болезни.

Перед мысленным взором церковного иерарха промелькнуло видение толп нищих и убогих, заполоняющих Кремль.

— У кого же?

— Своей семьи.

— И только?

Еще один выразительный кивок, и видение нищих и калек бесследно растворилось. Остался лишь мальчик, мать которого умерла от неизлечимой болезни, и его детское желание защитить братьев и сестру от подобной участи.

— Гм… отрадно.

Глядя на то, как мальчик опять пригубил подостывший сбитень, митрополит начал склоняться к тому, что врачевательское учение можно и разрешить. С некоторыми ограничениями, конечно, — но все же.

— Что ж, благословляю тебя на сей труд. А ведь у меня для тебя и подарок есть. Мне сказали, что ты книги любишь?.. Подай–ка вон тот сверток. А лучше сам его и разверни.

Освобождаясь от плена посконной тряпицы, на свет показалась небольшая, но изрядно толстая книга в невыразительно–коричневой кожаной обложке, без каких–либо надписей и украшений. Юные руки аккуратно огладили заметно засаленные уголки переплета, подцепили и перевернули первую страницу…

— Книга глаголемая Вертоград Прохладный, избранная от многих мудрецов о различных врачевских вещах, ко здравию человекам пристоящих.

Отметив на удивление звонкий голос царственного молчуна, Макарий негромко пояснил:

— Книгу сию собственной рукой написал Николай Любчанин, лечец деда твоего, государя Василия Иоанновича, в году семь тысяч сорок втором от Сотворения мира. За три года до своей смерти.

— И через год после смерти деда моего.

— Хм?..

Разговор определенно начинал приносить удовольствие. Как–то резко вспомнились слова духовника царевича Агапия про то, что подопечный частенько ставит его в затруднительное положение своими вопросами… Острый ум в столь малом возрасте — это очень хорошо!..

— Все верно. Быть может, ты хочешь спросить меня о чем–то еще?

Согласный кивок тут же предварил первый вопрос:

— Отче, ты знал бабку мою, государыню Елену Васильевну. Какая она была?

— Хм?.. Царственная. Сильная, если ты понимаешь, о чем я, отрок. Умная и весьма прозорливая.

Вспомнив дела дней минувших, Макарий немного расслабился, отпил сбитня и настроился на благодушный лад.

— Отче. А ты не знаешь, кто именно из ближних бояр ее отравил?..

— Кхе–кха–кха!..

— Отчего же, сыне мой Уар [24] , ты не даешь себя остричь? Ведь сказано святым апостолом Павлом: не сама ли природа учит вас, что если муж растит волосы, то это бесчестье для него? [25]

Вместо ответа довольно рослый для своих девяти (уже три месяца как) лет мальчик повернулся к небольшой книжной полке, что была до этого у него за спиной, уверенно подхватил средних размеров том и раскрыл его на одной из многочисленных закладок. Затем отошел немного в сторону, оставив указательный палец на нужном месте.